Боль других - Семен Борисович Ласкин

прожить всю жизнь, а потом еще немножко… чуть-чуть… до своего приговора… Я допишу то, чего не знал. Было ли это предчувствием? Почему я не хотел считать картину оконченной? Теперь я должен ее закончить… Если они уйдут… и не появятся хотя бы в течение часа, Если собрать все силы, то, уверен, мне хватит времени…»

— Пусть Художник поспит… — сказал Академик. — Ему сейчас лучше. Сегодня я долго пробуду в клинике…

Художник прислушивался, как замирают в коридоре шаги Академика, потом простучали каблуки сестры и ровно проскрипели ботинки палатного врача.

Он лежал на спине, с закрытыми глазами, боясь расплескать в себе то новое и неожиданное, что узнал о человеке. «Главное — не забыть… Рассказать людям… Пусть знают, что уживается в них самих… Пусть боятся этого…»

Сердце стучало в грудь, но это не мешало думать. Сейчас он встанет… И осторожно подвинет мольберт… Радость предстоящей работы становилась такой сильной, что приходилось себя сдерживать, преодолевать желание, чтобы не стать резким, не сделать то, что может обернуться против него…

«Если я не рассчитаю сил, то могу не дописать картину. А дописать я должен. Я обязан довести до конца начатое… Академик прав: приходит время, когда художник может сказать то, о чем не знал раньше…»

Он осторожно подвинул левую ногу к краю кровати, затем правую, затем на руках передвинулся к краю сам. Одышка сразу наросла, но Художник решил обмануть свое сердце. Он вытянул вдоль тела руки, расслабил спину и стал отдыхать… «Думать только о картине… А не о сердце… Что думать о сердце, — в шутку сказал он себе, — если оно никуда не годится?..»

Он набрал в легкие воздуха, сделал ровный выдох, а потом сразу же вдох.

«Если я буду следить за дыханием, то уже через минуту смогу встать… Главное — не спешить… Куда мне спешить с моим сердцем?..»

Он опустил левую ногу, дал повисеть ей, почувствовал пяткой холодную поверхность кровати, потом так же не спеша опустил правую и сел.

— Вот и все, — сказал он картине, которая осталась открытой и глядела на Художника десятками глаз одного человека. — Я сижу. И если хочешь, мне так легче. Если бы здесь был человек и пододвинул тебя ко мне, то я наверняка бы проработал час… Успел бы доделать.

Он оперся на правую руку, склонился вперед, а левой стал тянуться к мольберту. Проклятое дыхание!.. Сто́ит с него сбиться, как сердце начинает раскачиваться в грудной клетке и бьет по ребрам — так ухает, что отдается в ушах.

Художник не дотянулся. Он сел, как раньше, ссутулив спину, а голову положил на плечо.

— Наверно, я похож на зарезанную курицу… Внук Юрка так бы и сказал… Он за словом в карман не полезет. Курица так курица — чего хитрить. Себя не перехитришь — это точно.

Художник отдохнул, повернулся всем телом к мольберту и стал рукой тянуться к картине, не спеша, но уверенно. Он почти лег на кровать грудью и ухватил треногу.

— Ну, поехали… — сказал Художник. — Мой Пегас… должен же ты отвезти в последний путь своего седока…

Мольберт заскрипел по полу. Художник испугался и поглядел на дверь.

«Ну их к черту! — разозлился он. — Еще прибегут… отнимут кисти, а картину вынесут… И так Академик был против, чтобы мне ее привезли из дома…»

Он выждал несколько секунд. Никто не шел. Не услышали. И вновь двинул мольберт: теперь сильнее и резче.

«Ах, как скрипит… — подумал он с отчаянием. — Скрипит, хоть плачь… Чем только мажут больничные полы, если на них так скрипят мольберты».

Он оперся на руку, приподнялся немного и снова придвинул картину.

— Ну вот, — сказал он себе. — И все. Не так-то и трудно. Подумаешь — сердце. Оно у меня видало и не такое… Оно у меня еще послужит…

Сердце качалось вправо и влево, билось по ребрам, по ребрам, по ребрам.

Он приложил ладонь к груди: под пальцами трепетало что-то живое. Художник придержал сердце пальцами, чуть поправил в груди, передохнул: вроде бы лучше. Главное — не обращать на него внимания. Пусть крутится само по себе, а он, Художник, будет сам по себе. Договорились?

Он взял тюбик краски и выдавил на ладонь. Затем прикрыл глаза, вспоминая, что же нужно передать на картине. Переписывать некогда. Каждый мазок должен наноситься один раз.

Он прикоснулся кистью к картине. Точно. Краска легла как нужно. И рука стала крепче. «Ерунда все это… Если они не зайдут, я сумею писать больше часа. Я сумею писать до самого вечера… пока в окне солнце».

И он нанес новый мазок.

Это было самое серьезное, что он хотел написать в картине. Самое главное, что он узнал. Он понимал, картина останется у Академика, но это неплохо — это означает: она останется жить.

Он нанес последний мазок и сразу же почувствовал, что очень устал. Потом он услышал свое дыхание и испугался. Как же случилось, что он не расслышал новые хрипы в груди? Они предательски подкрались к нему, и теперь вновь целый оркестр играл при каждом вдохе и выдохе…

Он хотел лечь, но вспомнил, что не расписался на картине. Вначале придется поставить фамилию, а потом вызвать сестру. Он развел черную краску, но не расписался. Какое имеет значение, кто написал это… Главное — есть картина.

В палату вбежала сестра, затем врач, затем Академик. Откуда-то принесли подушки, положили за спину. Ему было забавно смотреть, как мечутся медики, подкатывают большой и блестящий аппарат. Уж они-то наверняка знали, что он умирает.

Академик вел себя, как неопытный врачишка: кричал и метался. И несколько раз обращался к Художнику, но тот не мог ответить. Он только улыбнулся Академику, печально и тихо. И подумал: «Он хочет, чтобы я жил… Может быть, я ему нужен… Но теперь бесполезно… Зачем суетиться? Мы должны быть спокойны, когда умираем… Это так естественно…»

Академик скончался ровно через год после смерти Художника, тоже в самом начале июля. Его смерть была необычна. Он летел в самолете из Рима, и пассажиры думали, что человек этот спит, повернув лицо к иллюминатору.

Смерть потрясла всех. Еще на аэродроме в Риме Академик производил впечатление веселого, счастливого человека.

Правда, позже (так бывает при всех скоропостижных кончинах) кто-то вспомнил, что с вечера он был очень огорчен, так как собирался из Рима в Париж. О Париже он мечтал давно. Виза была оформлена, но буквально за десять часов до вылета Академика потребовали на Родину.

Похороны были торжественные, а через полгода вышло посмертное