Ускользающая красавица - Андреа Портес

Мы переглядываемся.

Кивок.

Сейчас или никогда.

8

Шумная толпа пьет и веселится. Я стою на площадке за цветастым бархатным занавесом, куда меня привел великий Себаллини, который теперь прихорашивает меня. Его подручные суетятся вокруг, поправляют мне прическу и макияж, одергивают платье, взыскательно вглядываются в мое лицо и снова что-то слегка меняют в моем облике.

Я замечаю Перегрина, стоящего в алькове. Его руки лежат на спинке стула, он не отрывает взгляда от пола. Потом начинает беспокойно ходить туда-сюда, снова возвращается к стулу, и его пальцы барабанят, барабанят, барабанят по нему. Трудно разглядеть, что происходит вокруг, но какая разница? Мой план вот-вот начнет осуществляться.

Тем временем одну за другой продают одетых как варвары воительниц из Серых скал. Я слышу, как проходят торги, но арену еще не видела. Я последняя в списке товаров.

– На сегодняшнее зрелище собралось невообразимое число зрителей. Скоро начнется, – говорит кто-то.

Передо мной ставят огромное зеркало в золотой раме, и, посмотрев в него, я едва узнаю себя. Лицо, тело стали розовато-золотистыми и сияющими. Платье – парчовое, с вышивкой – такого же цвета. Корсет придает фигуре умопомрачительные, хотя и нездоровые пропорции. Юбка, подобная океану, сшита из парчи и шифона. Так что я чувствую себя свадебным тортом.

– Стойте смирно, – велит великий Себаллини.

Он церемонно прикрепляет к моим волосам невероятных размеров диадему, похожую как на корону, так и на хвост павлина. Она тоже розоватая и золотистая. И, подобно лифу платья, усеяна сотнями сверкающих драгоценных камней. Это, бесспорно, эффектное произведение искусства. И хотя я нахожу его творца особой излишне придирчивой, он, конечно, великий художник, пусть высокомерный и пренебрежительный, но в равной степени талантливый.

Его помощники вешают мне на шею все новые и новые нити розовых и янтарных бус, и они переливаются как водопад из мерцающих камешков.

Себаллини делает несколько шагов назад и с гордостью любуется своим произведением.

– Это… почти… идеально. Я и правда гений. – Он наклоняет голову набок. – Без обид, – добавляет он, небрежно кивая мне.

Со сцены доносится прекрасная, волнующая музыка, возвещая о начале следующего акта разыгрываемой драмы.

– Ну вот! Наш выход! – Себаллини, подпрыгивая от волнения, ведет меня на арену. На фоне таинственной музыки начинает звучать барабанная дробь. Возникает ощущение надвигающегося шторма, будто сейчас произойдет нечто значительное и в то же самое время смертельно опасное.

Когда дробь достигает апогея, кто-то хватает меня за локоть и тащит в сторону.

Я, озадаченная, поднимаю взгляд и вижу напряженное лицо Перегрина. Это длится, должно быть, не дольше секунды, но мне кажется, что сотню лун. Его глаза, когда он не под действием сапфира… такие нерешительные. Их выражение все время меняется. Они не идеально симметричные, как прежде. Левое веко слегка опущено, а на правой брови небольшой шрам. Этот человек ни на кого не похож, он несовершенен и… прекрасен.

Я протягиваю руку и провожу по шраму кончиками пальцев:

– Где ты получил его? Какая история у этого шрама?

Перегрин придвигается совсем близко ко мне.

– Что вы вытворяете? – слышу я возмущенный возглас великого Себаллини.

А потом, не успеваю я сообразить, как происходит нечто невероятное…

Губы Перегрина прижимаются к моим губам, и он целует меня так, словно мы сейчас умрем.

Я принцесса, а он прохиндей. Он лжец и, возможно, вор. Мне бы следовало ударить его. Следовало бы закричать. Но я не делаю ни того, ни другого.

Происходит иное. Я впадаю в забытье, в животе порхают бабочки, а ноги будто отрываются от земли. Барабанная дробь становится все громче, и мое сердце колотится ей в такт – с такой скоростью, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.

Поцелуй заканчивается, и Перегрин смотрит на меня, не убирая рук с моих плеч. Он с жаром шепчет:

– Не надо туда идти. Это безумие. Останься со мной. Останься здесь со мной.

Я колеблюсь.

Великий Себаллини пребывает в изумлении.

Но звучат фанфары, и пришедший в себя мастер и его подмастерья почти несут меня к арене. Занавес, отгораживающий меня от публики, раздвигается.

9

Я смотрю на огромную позолоченную арену и вижу нечто такое, чего не могла и вообразить. Все здесь изумительное и утонченное, будто из древней эпохи. Передо мной множество людей со всего королевства, и на каждом маска. Некоторые маски позолоченные, другие бархатные, третьи расшиты бисером или павлиньими перьями. Слуги тоже в масках, хотя и не таких изысканных – в серых, бежевых, желтовато-коричневых.

Но кое-что весьма удручает меня. Под масками как у слуг, так и у знати видны устрашающие подпиленные клыки – ряды белых ножей, готовых порвать горло любому, кто не понравится их обладателю. Это ужасает.

Лучшие места расположены в частных ложах – неприлично роскошных декадентских помещениях. Каждая декорирована так, словно работу оплатил легендарный царь Мидас, и украшена цветущими растениями. Стены вуалевые или шелковые, занавески парчовые, сиденья обиты бархатом. Слуги в масках обмахивают господ пальмовыми ветвями. Резные деревянные столы уставлены яствами: виноград, оливки, фиги, поросята с яблоками в зубах – глаза у них широко открыты, словно их только что забили за дверью зала. По моему телу пробегает дрожь, когда я вспоминаю кошмарную сцену у таверны «Серая лошадь»: поджаренный на вертеле Горк с яблоком во рту.

Мои спутницы тоже здесь! В роскошных частных ложах я вижу воительниц… их купили, и они стали трофеями этих богатых и тщеславных людей. На каждой алая бархатная маска. Возможно, эти маски обозначают, что женщины – новые приобретения. На арене перед зрителями стоит роскошно одетый человек с золотыми клыками – аукционист. Только на нем нет маски. Наверное, его золотые клыки свидетельствуют, что он главный в этом цирке. За его спиной громоздятся рундуки с золотом, серебром и бриллиантами. Он общается с публикой, отпускает сомнительные шутки и весело напевает.

Воительницы смотрят на меня, но их лиц не видно за масками. Я сохраняю бесстрастное выражение лица.

Барабаны резко замолкают. В амфитеатре наступает тишина, сотни пар глаз заворожены представшим перед ними зрелищем… то есть… мной.

А потом все вскакивают в едином порыве и начинают бешено аплодировать, восторженно свистеть и кричать: «Браво! Браво!»

Великий Себаллини встает рядом со мной и с напускной скромностью кланяется собравшимся. Он делает несколько шагов назад, и бурные аплодисменты постепенно стихают.

Я пытаюсь найти взглядом Перегрина, но