Песочный человек - Маша Ван

при дедушке, это я уяснил из разговоров и пересудов, которые разносились по городу моментально. Но он старался, он действительно хотел чего-то добиться. Показать всем вокруг, что Артур Кросби не бледная тень своего отца, а человек, способный принимать собственные решения.

– Конечно, мама. Уверен, дело в халатности кого-то из рабочих. Отец говорил, что многие плевать хотели на технику безопасности. Полиция обязательно все выяснит.

Разбор завалов закончили только сегодня утром. Теперь на месте самого большого из цехов ничего не осталось. Возможно, кого-то удалось бы спасти, но работы проводились из рук вон плохо и медленно.

Приезжали чиновники из Чешира, приезжала даже специальная группа из Лондона. И те драгоценные часы, что могли бы быть потрачены на поиски выживших, были бесцельно спущены на то, чтобы очередной болван из министерского кресла сделал до ужаса озабоченный и скорбный вид для фото на фоне бывшего завода Кросби.

Я накидываю на плечи пиджак, беру в руки лист с заготовленной речью и спускаюсь вниз, напоследок поцеловав маму.

Моя голова болит, буквально разрывается от мигрени так, что слезятся глаза. Но я не придаю этому большого значения. Я принял с утра несколько таблеток и все еще надеюсь, что они мне помогут.

Сажусь в припаркованный автомобиль, Дик заводит мотор.

Сегодня в Уоррингтоне стоит оглушительная тишина, звенящая и мертвая.

Закрыты двери магазинов и кафе, окна домов плотно завешаны темной тканью. Мы не встречаем на дорогах и десятка машин.

Пока еще шли поиски выживших, город гудел. Люди стекались к заводу со всего Чешира, чтобы привезти еду или воду для добровольцев и спасателей, помочь с разбором завалов, поддержать безутешных родственников.

Все настаивали на том, чтобы продолжить поиски, ведь несколько человек все еще числились пропавшими без вести, но мэрия отказала.

Слишком много ресурсов было потрачено, слишком много средств. Они сказали, что даже если там и оставался кто-то живой, то он уже наверняка умер – невозможно продержаться под завалами конструкций весом в сотни тонн больше пятидесяти часов. Все пространство под рухнувшим зданием залил расплавленный металл.

Так что вчера поздно вечером к месту аварии пригнали несколько экскаваторов, которые сгребли последние обломки, зачистили место страшной катастрофы так, что не осталось и следов. Будто там никогда не было самого большого из цехов завода Кросби. Будто под этим самым цехом все еще не находились люди.

Мы выезжаем в город.

Тихо на дорогах, тихо в пабах, тихо во дворах. Тишиной пропитана каждая улица Уоррингтона. Я прислушиваюсь и думаю, почему ни разу в жизни нигде я не слышал такой страшной тишины.

Мы останавливаемся на углу, я хочу купить цветы. Не знаю, сколько их нужно брать в таких случаях. Нужно ли положить хотя бы по одному на могилу каждого погибшего? Наверное, да, но ведь их сто тридцать восемь.

Я оглядываюсь на наш «Кадиллак» и дольше нужного измеряю в уме габариты автомобиля. Мне нужно чем-то занять мысли, хотя я попросту тяну время.

Чем ближе мы к кладбищу, тем больше наливаются свинцом мои ноги. На моем виске неистово бьется вена, а боль в голове лишь нарастает.

Я подхожу к цветочной лавке, дергаю ручку двери.

– Все распродано, – слышу голос за своей спиной.

– Не знаете, где бы я мог…

– Не знаю, мистер Кросби, – грубо перебивает меня продавец. – Все цветы в округе проданы. Настоящая удача для хозяев цветочных лавок, верно? – спрашивает он, и я слышу в его голосе явное презрение. – Зачем вам цветы? Думаете, это утешит сотни людей, которые остались без родных и близких из-за вашего отца?

– Благодарю, – киваю и спешу убраться отсюда как можно скорее.

– Это цинично даже для вашей семейки, – раздаются за моей спиной его крики, пока я судорожно дергаю ручку автомобильной двери. – Артур Кросби убийца!

– Вы в порядке, Уильям? – спрашивает Дик. Я киваю в ответ.

– Заедем в Престон, – прошу я. Машина трогается с места, а я оттягиваю галстук и расстегиваю верхнюю пуговицу, потому что ворот рубашки душит меня.

– По дороге ведь есть еще цветочный, – оборачивается ко мне Дик.

– Мне сказали, в городе не осталось цветов.

Он замолкает, а после возвращается к дороге, сворачивая к выезду. Машина мчится на полной скорости по пустой улице, а я судорожно вдыхаю воздух открытым ртом.

– Мы все еще можем вернуться, – предлагает Дик как бы между прочим.

Я пропускаю его слова мимо ушей. Сделать это несложно, потому что в голове у меня стоит звон. Кажется, я слышу, как кровь несется по венам с бешеной скоростью.

Я должен.

Этот завод – все, что было у моего дедушки. Он гордился предприятием Кросби не потому, что оно приносило столько денег, а потому, что смогло дать уверенность в завтрашнем дне, достойную зарплату, шанс на лучшее будущее сотням людей.

Но отца взяли под стражу. О том, чтобы на похоронах появилась мама, не шло и речи – она не вынесла бы этого, не вынесла людского горя и всеобщего осуждения, хотя, я уверен, вины отца в произошедшем нет.

Так что я решил, что должен отправиться туда сам. Я давно вырос и смогу исполнить отцовский долг. Я уверен, он поступил бы так же.

– Приехали, – говорит Дик.

Я поднимаю глаза, щурюсь от ярких лучей солнца. Я настолько задумался, что даже не заметил, как мы покинули Уоррингтон и добрались до Престона.

Я советуюсь с продавцом, а после беру все, что есть в наличии.

Машина наполняется запахом множества белых роз. Этот сладковатый тошнотворный аромат навсегда въедается в мои ноздри, душит. И даже спустя десятки лет я буду ненавидеть этот запах так же, как в тот день.

Траурная процессия тянется задолго до кладбища. Мы проезжаем квартал за кварталом по соседней дороге, и на каждом перекрестке я вновь вижу нескончаемую толпу людей.

Все организовали быстро – я видел документы, подписанные другими акционерами завода.

Из Манчестера привезли на товарном поезде сотню одинаково сбитых гробов, потому что в Уоррингтоне попросту не нашлось такого количества. Людям сообщили об общей панихиде за несколько часов до церемонии, рано утром.

Их не спросили, где бы они хотели упокоить своего сына, мужа или брата – на это не было времени. Под непривычно жарким июньским солнцем тела начали разлагаться задолго до того, как были найдены.

Единственный морг Уоррингтона оказался переполненным в считаные часы.

Я слышу плач, неистовый и громкий, который, подобно ножу, разрезает скорбное безмолвие траурной процессии.

Это кричит женщина, и я вижу на очередном перекрестке, как толпа подхватывает ее под руки, когда она без чувств валится на землю.