Библиотека пропавших физиков - Барбара Белломо

шагом человека, у которого все под контролем. Он посчитал своим долгом сопровождать ее. Пока они добирались до Катании, он ни разу не спросил, как она себя чувствует, и ни капли не удивился, что она ни разу не упомянула отца и не проронила ни слезинки. Но Иду это не смущало. Она прекрасно знала, как Раффаэле относится к смерти. Если обычные люди боялись ее и бежали самой мысли о ней, то для ее мужа это было естественным ходом вещей, с которым рано или поздно придется столкнуться каждому. Ни больше ни меньше. Вот почему Раффаэле мог в нужный момент отстраниться от эмоций и смотреть на ситуацию с холодным сердцем.

Но для Иды все было иначе. Получив новость накануне вечером, она оказалась к ней не готова. Абсцесс зуба и последующее заражение крови оказались фатальными для Клементи-старшего. Даже теперь, перед длинным гробом из темного дерева, в присутствии родных и друзей, собравшихся в церкви Сан Франческо Борджа на виа Крочифери – по иронии судьбы, той самой, где проходило ее венчание, – Ида не могла поверить, что все это происходит в действительности и очень скоро она увидит отца в последний раз. Отца, которого она так любила в детстве, с которым обсуждала свои любимые книги и который так сильно разочаровал ее в юности, что вызвал в ней лютую ненависть, перечеркнувшую все хорошее, что связывало их прежде. Что больше всего огорчало Иду, когда она входила в церковь, так это то, что у нее не было времени простить отца. Она боялась, что это ощущение останется с ней навсегда, потому что у нее больше не было шанса что-то изменить, а смерти оказалось недостаточно, чтобы все забыть. Не то чтобы она сознательно растила в себе эту неприязнь, просто ее сердце, ожесточенное от пережитого, не могло простить. Долгие годы отец был для нее просто «адвокатом Клементи». И единственное, что ее утешало, – надежда на то, что со временем что-то изменится.

Мать шла впереди, облокотившись на руку Фабрицио. Рядом с ними шла Флора, несущая впереди себя огромный живот. Глаза ее опухли от слез. Прежде чем войти в храм, Мара всхлипнула и обернулась в поисках дочери. Когда она убедилась, что та в двух шагах от нее, она дернула Иду за юбку и пробормотала ей на ухо: «Ида, ради Бога, поплачь хоть для виду, люди смотрят!» Затем поднесла носовой платок к глазам и потерла, пока те не покраснели.

Лишь когда служба подошла к концу, Ида почувствовала, как к глазам подступили слезы. Но не потому, что она потеряла отца, а от горького чувства, охватившего ее при мысли о том, что всему на свете приходит конец и рано или поздно ее саму, мать, брата и мужа постигнет та же участь и никогда не знаешь, когда это произойдет. Осознание скоротечности жизни и хрупкости всего сущего и неизбежности конца усиливало эту грусть.

До сих пор она плакала на похоронах лишь однажды, когда за год до этого провожала в последний путь Орсо Марио Корбино. Он тоже умер внезапно, от воспаления легких. И теперь, думала Ида, старые друзья, как во времена детства, снова вместе. То была единственная добрая мысль, которую она адресовала отцу.

После заупокойной молитвы люди выстроились друг за другом, чтобы выразить соболезнования семье. Во главе процессии стояли баронесса Мазини и ее дочери.

Когда все было кончено, Ида, изнемогая от запаха ладана и цветов, почувствовала, что ей нужно глотнуть свежего воздуха, и, оставив остальных членов семьи позади, быстро прошла по центральному проходу к выходу. Остановившись на вершине крутой лестницы, Ида посмотрела на небо, которое в тот день было ярко-бирюзового цвета. Она окинула взглядом крыши и купола, затем посмотрела на виа Крочери, где красивые, но потрепанные фасады домов сменялись барочными церквями, где округлые формы колонн чередовались с углублениями резьбы, создавая причудливую игру света. И лишь тогда с удивлением заметила на лестнице Дору, чьи непослушные медные волосы были собраны под черной шляпкой; Дора была в длинном приталенном пальто.

– Что ты здесь делаешь?

– Мой отец решил пойти на похороны, и я уговорила его взять и меня, – тихо сказала Дора, косясь в сторону высокого и худого господина в черном, который напомнил Иде гробовщика.

– Мы прибыли сегодня утром на поезде. Мне хотелось подойти к тебе поближе, но было слишком много людей. Я не смогла протиснуться.

Ида улыбнулась. Иногда все же жизнь преподносит приятные сюрпризы. Она обняла подругу, понятия не имея, что они видятся в последний раз и что очень скоро Европа будет подхвачена ветром большой истории, которая перевернет их маленькие жизни.

Ида вошла в институт в последний раз. Она не могла носить траур, как того требовала от нее мать, но некоторое время надевала темно-синие платья. Ей казалось, что этого достаточно. К счастью, Раффаэле не видел в этом ничего дурного.

В руке у нее была большая пустая коробка, в которую она собиралась сложить свои вещи. Ей предстояло поехать в Турин вслед за мужем. Никто не поинтересовался, хочет ли она уезжать, ведь никому не приходило в голову, что жена может не последовать за мужем. Она обязана – и точка.

В библиотеке было тихо. На столе лежало письмо из Франции от Джулии Берни, адресованное профессору Ферми. Ида повертела конверт в руке, борясь с желанием выбросить его в корзину. Но из уважения к ученому и из чувства долга удержалась.

Ей показалось, что за ней кто-то наблюдает, и она обернулась.

Позади стоял Альберто в бежевом свитере, черная прядь спадала ему на лоб, он улыбался. Сердце Иды бешено забилось, и она опустила глаза. Прошло уже пять лет, пять долгих лет, и все же это чувство, точно ее притягивает к нему магнитом, никуда не делось.

– Я приехал из Витербо, чтобы выразить тебе соболезнования. Я узнал, что твой отец скончался. Мне очень жаль. Ужасно потерять близкого человека, – мягко сказал он.

Ида нервно заламывала пальцы, робко улыбаясь ему в ответ. Ее терзали противоречивые и сложные чувства: радость встречи, чувство вины по отношению к мужу и дикая, безумная ревность к Джулии. Ей так хотелось все ему высказать. Они до сих пор не говорили об этом. В те несколько раз, когда им случилось встретиться, гордость не позволяла Иде сказать то, что так хотелось.

Она воздвигала стену между ними. Вот и теперь промолчала. Так лучше, ведь она уже госпожа Браски, и этого не изменить. Лишние слова лишь растревожат старые раны.

– Будешь кофе? – спросила она, чтобы сгладить неловкость, и