В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

улицы пригоршню белой пыли, швырнул ее в огороды на серебряные листья капусты, присыпал пеплом темную свекольную ботву. Пыль выбелила ему ботинки и брюки, засыпала глаза. Он почувствовал вдруг, как виски его тронула туповатая боль. Захотелось отойти куда-нибудь в сторону, в тень, отдышаться. Он остановился и оглянулся по сторонам. Он стоял перед домом, который отличался от всех других домов на этой улице только тем, что рядом с его фасадом росли четыре тонких молодых деревца. Крона их покачивалась на уровне крыши и отбрасывала на землю прозрачную, непрочную тень. Он перешел дорогу и опустился под этими деревьями на траву.

На крыльцо вышла женщина в темном фартуке, с веником в руке. Волосы ее были гладко зачесаны назад и открывали бледное невыразительное лицо, застывшее в тяжелой озабоченности. Она равнодушно взглянула на человека, сидящего на траве, и начала обметать веником ступеньки крыльца.

— Нельзя ли у вас тут напиться? — обратился он к ней, чувствуя, как от сухости во рту ему трудно произносить слова.

Женщина на крыльце выпрямилась, махнула веником куда-то в сторону.

— Во двор зайдите. Там у нас колодец, и ведро есть.

Он поднялся с земли, зашел за угол дома, по дорожке, выложенной светлыми каменными плитами, прошел во двор. Во дворе прямо перед собой он увидел сначала большую круглую поленницу дров, похожую на копну сена. Куры, испуганные его появлением, обегали поленницу и с кудахтаньем скрывались за распахнутыми дверьми сарая. На стене сарая, у дверей висел жестяной умывальник, а под ним прямо на земле стоял таз, наполненный белесой мыльной водой.

Он повернул голову в другую сторону. Он увидел сруб колодца и белое ведро на траве, прикованное к колодцу железной цепью. А наверху, на веревке, протянутой через весь двор, висело и чуть колыхалось на горячем ветру женское платье с синими и фиолетовыми цветами.

Стоя в тени, отбрасываемой поленницей, вытянув шею, он смотрел на это платье. Он вдруг забыл о том, где находится и зачем пришел сюда, во двор. Не двигаясь, он всматривался в цветной кусок материи на веревке, словно от малейшего его движения платье могло исчезнуть. Он шевельнулся только тогда, когда услышал шаги на каменной дорожке у себя за спиной.

Хозяйка дома вошла во двор, прошла к сараю и оттуда оглянулась на него с недоумением.

— Чье это? — спросил он и протянул руку вверх, к платью.

— Что? — не поняла женщина. На лице ее на миг промелькнул легкий испуг.

— Вот это платье. Чье оно? Вашей дочери? У вас есть дочь?

Женщина ничего не ответила ему. Она подалась чуть назад, и он понял вдруг, что она сейчас уйдет, убежит куда-то со двора.

— Да не бойтесь вы! — нетерпеливо крикнул он. — Чего же вы боитесь? Мне просто очень нужно, необходимо знать, что это за платье у вас висит. Чье оно?

— Мое… — еле слышно ответила наконец женщина, и, пораженный, он уставился на нее:

— Ваше?!

Она робко кивнула и опять попятилась к дверям сарая.

Несколько секунд он молчал. Осмелевшие куры ходили теперь по двору между ними, и тишина была заполнена их гортанными голосами.

— Наденьте, пожалуйста, его… — тихо попросил он.

— Зачем?! — выкрикнула она. Пальцы ее нервно теребили завязки фартука, в глазах застыло выражение испуга.

— Я вас очень прошу, — умоляюще зашептал он, складывая ладони на груди, — очень прошу. Это такой пустяк. И я сейчас же уйду отсюда, не буду больше вам мешать.

— Да оно же сырое еще! — отчаянно воскликнула женщина.

— Ну и что же, — упрямо бормотал он, — ну и пусть сырое, ведь только на одну минуту, вы снимете потом. Умоляю вас. Я отвернусь.

И, не давая ей опомниться, он тут же повернулся и уткнулся лицом в серые березовые дрова. Не дыша почти, он прислушивался к тому, как позади него что-то легко шелестело, шуршало. Веревка над его головой туго натянулась и задрожала. А спустя еще мгновение он услышал ее слабый, замирающий голос:

— Я надела…

Она стояла на самом солнце, и его сразу же ослепили горевшие на платье цветы. Он смог разглядеть только черный скомканный фартук, брошенный на землю у ее ног, похожий на сморщенную, безобразную лягушачью кожу. Потом он поднял глаза и увидел перед собой ее прекрасное, чуть печальное лицо. И, сделав шаг вперед, к ней, глубоко вздохнул и засмеялся от радости.

УГЛИКОВ

Вечером, когда мы мыли ноги, пришел в наш дом Угликов. Зашевелилась и откинулась зеленая занавеска у двери, и мы увидели высокого, загорелолицего, носатого человека.

— Угликов! — крикнула мать, и из графина, который она держала в руках, на пол пролилась вода.

— Правильно. Я и есть, — спокойно согласился незнакомец.

Стоя в дверях, он молча разглядывал мать, потом уставился на нас, на наши мокнущие в тазу ноги.

— Вот эта, — ткнул он пальцем в меня, — похожа на тебя. Та, — он неодобрительно кивнул в Люськину сторону, — вылитый Еремеев.

Лицо у меня сейчас же запылало. Я догадалась, что мне сказали нечто вроде комплимента.

— Твоя мать, — сказал Угликов, кинув на меня внимательный взгляд, — тоже была скромной. Очень была застенчивой девушкой, хотя не дождалась меня, когда я уехал в командировку, и выскочила замуж за Еремеева.

Я посмотрела на Угликова и страшно обрадовалась, что мать его не дождалась. Хорошо бы выглядели мы с Люськой, если бы у нашего папы был такой длинный нос. К чему нам это?

— Ну? — строго спросил он, повернувшись к матери. На нас он больше не обращал никакого внимания. — Счастлива?

Мать поставила графин на стол, вытащила из кармана халата носовой платок и заплакала.

— Я и говорил, — удовлетворенно продолжал Угликов, — я предупреждал тебя. Он всегда был прохвостом.

— Перестань! — закричала мать. — Не имеешь права! Тут дети!

— От детей не нужно скрывать правды. Чтобы они потом не повторили ошибок своих матерей.

— Садись, — сказала мать, переставши плакать. — Раздевайся, садись. А вы — спать, быстро!

— Ваша мать, — обернулся к нам Угликов, — на рабфаке была лучшей баскетболисткой.

Слышать про мать-баскетболистку было странно. Весь Угликов с его разговорами, веселыми черными глазами и длинным носом был странен.

— Да-а, — задумчиво протянул он, оглядывая нашу комнату.

— Восемнадцать метров! — гордо сказала мать. — Центральное отопление. Еремеев теперь возглавляет районную поликлинику, ты знаешь?

— Подумаешь! — усмехнулся Угликов. — Может быть, я тоже кое-что возглавляю у себя в Баку. Разве в этом дело?

— Ты женат?

— Женат, — скучно ответил Угликов, — пять лет уже.

— Дети есть?

— Сын. Послушай, Тася. Еремеев твой, как я понял, в отъезде, дети — большие и