В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

Сейчас же после этих слов с дивана, где лежала под одеялом сознательная Люська, послышался глухой рев.

— Видишь, — сказала мать, — какие они сознательные. Куда же я пойду? Давай уж здесь посидим, я чайник поставлю.

Они пили чай и долго еще разговаривали, смеялись и часто произносили загадочное слово «рабфак». Когда ушел от нас Угликов, я не слышала, уснула, и всю ночь снились мне тревожные сны, в которых появлялся странный человек с длинным носом и темным лицом.

Угликов пришел к нам опять на следующий день, когда в квартире, кроме меня, никого не было. Парадная дверь у нас никогда не запиралась, и он, точно так же, как и накануне, вдруг высунул голову из-за зеленой портьеры.

— Мама на работе, — растерянно сказала я вместо «здравствуйте», — а Люська в саду.

— Понятно, — кивнул Угликов. — А я тут шел и зашел. Яблоки принес.

В комнату из-за его спины вплыла большая, как мешок, авоська, набитая огромными ярко-розовыми яблоками. Выглядели они как ненастоящие.

— Это южные яблоки, — объяснил Угликов, — особый сорт. Ты попробуй.

Он положил авоську прямо на пол, достал из нее большое, как арбуз, яблоко и полил его водой из графина.

— На!

Он сунул мокрое яблоко мне в руки. И пока я жевала его, Угликов сидел рядом на стуле и, думая о чем-то, рассматривал вышитые крестиком подушки на нашем диване, ящик с Люськиными игрушками возле окна, письменный стол, зеленое сукно которого я щедро раскрасила чернильными пятнами, и высокую двуспальную кровать с никелированными шишечками.

— Хочу тебя попросить, — заговорил Угликов, когда с яблоком было покончено. — Не покажешь ли ты мне город? Я ведь так давно уехал из вашего города. Или тебе еще нужно уроки учить?

Уроки мои могли подождать, и я вполне была готова «показать» Угликову наш город. Однако что же он имел в виду, обращаясь ко мне с такой просьбой? Потом, позже, я поняла, что Угликов скорее всего хотел еще раз взглянуть на широкие улицы, застроенные новыми домами, на гранитные набережные, увидеть новые станции метро и центральные площади — «парадные комнаты» большого города.

Но часто ли я сама в свои десять лет попадала на центральные улицы и площади? Шумные, битком набитые машинами и людьми, они существовали где-то неблизко, в другом мире, который, по правде говоря, мало волновал и привлекал меня. И все-таки я родилась и выросла в этом городе, куда он, Угликов, приехал издалека. Я готова была познакомить гостя со всеми здешними чудесами, хотя это не было вовсе похоже на то, чего он ожидал.

Отгороженный от больших улиц стеной высоких домов, жил своей обособленной, неброской жизнью город узких извилистых переулков. Вместо визга и рокота автомобилей, шипенья шин по асфальту и бормотанья многолюдной толпы «мой» город с утра до вечера наполняли совсем иные звуки: прозрачное нечастое цоканье лошадиных копыт по булыжнику, дробное тарахтенье телеги, распевность женских голосов, ведущих беседу, глуховатая музыка патефона в окне, щебет и свист птиц в кронах деревьев.

Город высоких домов был строг, чист, сдержан, управляем милиционером на перекрестке, одетым в красивую форму, с белой палочкой в руках. Здесь, в переулках, город был распахнут настежь, прост, откровенен и доверчив. Женщины выбегали из подъездов на тротуар, где замирали надолго в разговорах, одетые лишь в домашние халатики и стоптанные туфли. Мужчины высовывались из окон по пояс, чтобы обменяться на досуге газетными новостями. И тогда всему переулку видны были желтоватые застиранные майки-безрукавки или растянувшиеся от стирок ячеистые «сетки».

Толстые перины и подушки в разноцветных наволочках укладывались во дворах на лавочки, садовые скамейки или табуретки. Они прожаривались под летним горячим солнцем, и хозяйки время от времени переворачивали их, словно пышные оладьи на сковородке.

Во дворы из квартир выносили также старые диваны с продавленными сиденьями, фикусы в горшках, полосатые половики, шубы и шинели, складные стульчики со стариками и старухами. Из квартир прямо на булыжную мостовую переулка выливались клубящиеся бестолковые ссоры, и толпа добровольцев — соседей и случайных прохожих — немедленно превращала факт личной жизни в событие общественного значения.

Простой и одновременно таинственной была жизнь моего города. Ибо запыленные чердачные окна, подвалы домов, чужие парадные и проходные дворы таили постоянно в себе что-то загадочное. Их переполняли и распирали неведомые тайны: в глубине их что-то вздыхало, позванивало, постанывало, шуршало и двигалось — может быть, всего лишь отголоски многих, прошедших сквозь них жизней и судеб, но нам, достающим головой до пояса взрослого человека, мерещились в полумраке черные маски, шрамы, скрещенные на черепе кости.

Вполне живое, но до странности бледное лицо появлялось в полуподвальном окне углового дома, стоило только кому-нибудь из нас постучать камешком по переплету решетки. Лицо за решеткой кивало и улыбалось страшноватой улыбкой. Во дворе другого дома жила птица с пронзительным резким голосом, и никто из нас эту птицу так и не смог разглядеть. Нам было хорошо известно, что в подвальчике пивной неподалеку от нашего дома собираются исключительно разбойники с большой дороги. Время от времени маленькая дверь пивной приоткрывалась, чтобы выпустить посетителя, и мы с воплями разбегались в разные стороны, опасаясь встретиться лицом к лицу с представителем преступного мира.

В глубине запущенного сада стоял оставленный жильцами полуразрушенный флигелек. Наверху, в мезонине, мы обнаружили однажды совершенно целую дверь, ведущую на не существующий уже балкон. Дверь эта была сделана из больших цветных стекол. Встав на ящик возле двери, мы могли часами смотреть сквозь нее на наш переулок. Его то заливало медовое густое сиянье, то полыхали в нем тревожные багровые краски пожара, то вдруг на окрестные дома и заборы опускались нежные лиловатые сумерки.

Мой город был удивителен и прекрасен, и, сознавая это, я с гордостью вывела Угликова из ворот нашего дома в переулок. Я решила показать ему все, ничего не утаив и не пропустив. Угликов вызывал у меня симпатию. Кроме того, за недолгое время нашего знакомства я каким-то образом успела догадаться, что, несмотря на свою веселость, громкий голос и высокий рост, Угликов вовсе не был счастливым человеком. Мне захотелось ободрить его и утешить.

Переулок звенел — мальчишка Колька из соседнего дома катил по булыжнику железный обруч от бочки и подгонял его гнутой ножкой от венского стула. Переулок тоненькими голосами выводил песню про Каховку — в музыкальной школе напротив занималась вторая смена. Желтые листья лезли в переулок из щелей заборов, словно вата из прорех старой шубы. Мы двинулись по тротуару вверх, и дома замахали над нашими головами узкими ладошками форточек.

Сначала