В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

я показала ему подвальчик, где по вечерам под видом любителей пива собирались братья-разбойники. Потом — старое дерево с двумя дуплами, росшее неподалеку от подвальчика. В одно дупло, у самой земли, можно было влезть, а вылезти уже из другого, повыше. Я подвела его к угловому дому, окна которого были забраны толстой решеткой, изображающей полукруг солнца с расходящимися лучами. По моей просьбе Угликов постучал по решетке осколком кирпича. И сейчас же из заоконной тьмы выплыло бледное лицо и приблизилось вплотную к стеклу.

— Кто это? — изумленно спросил Угликов, отступая от окна.

— Узник, — пояснила я, — они его тут держат вроде как Железную маску.

Он посмотрел на меня странным взглядом, сощурив глаза и дергая бровями.

Мы завернули в подворотню чужого двора, и тотчас же где-то вверху резкий птичий голос прокричал знакомое мне «клира-клира-клира». Запрокинув голову, Угликов оглядел пустое небо, крыши сараев, ветки одинокого тополя возле помойки. Делал он это совершенно напрасно, потому что увидеть человеческим глазом эту громогласную птицу было невозможно.

Наконец по трясущейся деревянной лестнице с выломанными наполовину ступенями и рухнувшими перилами я втащила Угликова на второй этаж домика в ничейном саду. Боясь провалиться сквозь зияющий дырами пол, он осторожными шагами приблизился к разноцветной двери и замер возле нее. Сидя на ящике, я терпеливо ждала, когда он насмотрится на яркий мир за стеклом. Я знала, что он увидел там: веселое красное зарево захлестнуло дома и деревья, сделало город нарядным, праздничным. А вслед за этим он вдруг стал похожим на зачарованное королевство в тот час, когда голубой рассвет поднимается над землей. И узкая наша булыжная мостовая показалась ему прозрачной рекой, плывущей в неизвестные страны…

Когда мы снова вернулись к нашему дому, день уже кончался, и переулок наполнился длинными вечерними тенями. Я думала, что Угликов зайдет к нам и они с матерью снова будут пить чай и разговаривать. Но он сказал, что сегодня вечером он улетает к себе домой и времени у него больше нет. Он стоял на тротуаре, чуть не доставая головой до окон второго этажа, и чему-то улыбался. Потом Угликов крепко пожал мне руку и сказал:

— Большое тебе спасибо.

И добавил еще:

— Знаешь что, приезжай к нам в Баку. Ладно? С мамой или одна. Ведь не всегда же ты будешь маленькой. Подрастешь немного и приезжай. Я тебе тоже что-нибудь покажу.

Сделавшись вдруг грустным, он попросил:

— И не забывай меня, пожалуйста…

Однако я до сих пор так и не смогла выбраться в его город — Баку. Хотя другую просьбу Угликова я все-таки выполнила. Я не забыла его. Долгие годы воспоминание об этом человеке тихо жило во мне, никак не влияя на текущую вокруг жизнь. Пока однажды я не поссорилась с матерью, сказав ей странную вещь. Тогда, когда она в который уж раз произнесла хорошо знакомую мне фразу:

— Самая большая моя ошибка заключается в том, что я вас обеих избаловала…

И тут ни с того ни с сего я выпалила в лицо ошеломленной матери:

— Нет уж! Самая большая твоя ошибка в том, что ты тогда не дождалась Угликова!

Наверно, я не должна была говорить ей этого.

ОПРЕДЕЛИТЕЛЬ РАСТЕНИЙ

Памяти Константина Георгиевича Паустовского

Как он называется, этот цветок: белые его, иногда чуть желтые мелкие цветы собраны в кисти и напоминают очертаниями кучевые облака при ясном небе? Он растет на сухих косогорах, на солнечных лесных опушках, близ дорог, и его запах схож с запахом меда.

Скорее всего, название цветка вам неизвестно. Скорее всего, вам не до этого, вы по уши заняты важными делами, заучили уже много наименований, полезных для работы и жизни, и нет у вас времени на такое пустяковое, просто никчемное занятие, как разглядывание цветов. И вообще, не кажется ли вам странной профессия ботаника? Бродят по земле, считают пестики и тычинки, изучают цветоножку, классифицируют. Признайтесь откровенно, что со стороны это все выглядит довольно странно.

Ну, а если дело обстоит так: у человека есть профессия, он многого успел достичь и добиться, однако каждую свободную минуту бежит из дому в поле, чтобы смотреть на траву и цветы, отыскивает в книге их название, запоминает. Непонятно это все, а кое-кто сказал бы еще и так: несерьезно.

Но все-таки торопиться с окончательными выводами не стоит. Лучше сначала подойти поближе, вплотную, чтобы увидеть все сразу и целиком, и тогда, может быть, заметишь и то, что с первого взгляда разглядеть трудно.

Хотя, конечно, каждый человек имеет полное право остаться при своем мнении. В конце концов никого ни в чем переубеждать я не собираюсь, потому что весь этот разговор по сути своей — разговор с самим собой. Бывает, что память упрямо возвращается к одному и тому же, пока наконец воспоминание не сделается настолько ясным и значительным, что можно уже объяснить что-то словами и формулировками.

Я разговариваю сама с собой, а трава за моим окном — темно-зеленая, пепельная и коричневая, подпаленная солнцем, с желтыми и белыми пятнами цветов — трепещет на ветру, движется, шуршит, говорит о чем-то.

Но недели две назад, когда приехал сюда ботаник Володя Соколовский, кандидат биологических наук, я набралась смелости и спросила прямо: не замечал ли он в процессе своей работы что-нибудь похожее на язык растений, на то, как выражают они свою живую душу. И не думает ли он еще о том, что с растениями случится когда-нибудь то же самое, что и с дельфинами. Они окажутся вдруг вполне разумными, хотя и иными, чем мы, существами.

Володя — большой, серьезный и очень хороший человек — не рассмеялся презрительно. Он немного подумал и скоро ровным, спокойным голосом ответил:

— Пока нет. Пока ученые ничего похожего на это не обнаружили.

Он сказал «пока», и, значит, мы, заинтересованные, можем еще подождать, надеясь на то, что наука на месте не стоит, а развивается все дальше и дальше.

Но вот теперь, подле всего сказанного, я хочу перейти от души растений к душам людей. Настолько прочно все спаяно здесь, у нас на земле, связано крепко в единый узел, что четких границ нет вовсе, одно переходит в другое, не развяжешь и не распутаешь.

Так вот все-таки о чем я подумала: а если дело просто заключается в том, что считать травы и звезды — удел тех, которым малы комнаты, коротки улицу, которые готовы идти далеко и заглядывать в самую глубь.

Или же это те,