Осенняя почта - Юля Агапова

этот голос мог принадлежать только одному человеку – Машеньке. Та сняла скрывавший ее лицо капюшон куртки и теперь ошеломленно переводила взгляд с Матвея на Александру Сергеевну и обратно.

– Ты… ты что тут делаешь? – спросила наконец Машенька.

– Ка… картошку приехал копать, – еле смог выдавить из себя Матвей.

Машенька хотела что-то возразить, но тут Александра Сергеевна, выглядящая чрезвычайно довольной, сделала странный знак, похожий на дирижерский, и все, встав в круг, принялись снимать со своих «мотыг» тряпки. Зазвенел металл, отблесками заиграло пламя. У Матвея перехватило дыхание.

Под тряпками у большинства присутствующих оказался инвентарь совсем иного рода. Огородники извлекали наружу фотоштативы и пюпитры, держатели для холстов и сверкающие трубы разных фасонов. А еще телескопы, деревянные лопаты для выпекания лепешек, метровые линейки, палки для скандинавской ходьбы… У Маши с собой оказалось что-то вроде опоры для вьющихся цветов. Матвей нашел глазами Александру Сергеевну и, видимо, так красноречиво посмотрел на нее, что та громко ответила на незаданный вопрос:

– Каждый принес тот предмет, который привел его в наш круг. Для меня, например, такой проводник – вот эта волшебная палочка. – Изящно взмахнув рукой, Александра Сергеевна сорвала ветошь.

– На самом деле это ее любимая учительская указка, – шепнула Машенька, которая успела пробраться поближе к Матвею.

– А откуда вы с Александрой Сергеевной друг друга знаете? – спросил вполголоса Матвей.

– Она мой учитель.

– Школьный?

– И школьный тоже, она у нас русский литературу преподавала.

Это не объясняло, почему бывшие ученица и учительница оказались ночью в Лямзинке, но хотя бы проливало свет на то, почему у Александры Сергеевны так хорошо была поставлена речь и фонила харизма.

– А вы как познакомились? – спросила Машенька.

– Так я же ее сосед…

Меж тем Александра Сергеевна сделала еще одно плавное движение, от которого указка сама собой поднялась с земли и легла точно ей в ладонь. У Матвея закружилась голова.

– Она что… ведьма? – с трудом проговорил он.

В кругу раздались смешки.

– Политкорректнее говорить «ведунья». А вот вы сами себя можете спокойно называть «ведьмаком» – стильно и с литературным подтекстом. – Александра Сергеевна многозначительно поглядела на него.

– Я? Ведьмаком? Вы в своем уме? Это как?

– А так: вы же замечали, что многие люди неуютно чувствуют себя в вашем присутствии, как и большинство кошек? – Александра Сергеевна склонила набок голову.

Матвей неуверенно кивнул.

– Это потому, что они силу от вас чувствуют, – не всякий такое выдержит.

– А как же Величавый?

– У-у, Величавый – кот особый. Он сам такой силищей обладает – вы это еще увидите, наберитесь терпения. Как Величек ваш дом выбрал, у меня никаких сомнений не осталось.

– А еще? – Он сглотнул. – Еще что?

– Погибшие растения в ваших руках оживают. У вас же целая коллекция стоит – вы их с того света, можно сказать, вытаскиваете. А техника? То вдруг начинает идеально работать, то сбоит по вашему приказу. Так?

Матвей вспомнил, как вдруг заупрямилась и снова завелась его собственная машина, как ни с того ни с сего заглох обрызгавший Машеньку автомобиль.

– Приметы и суеверия рядом с вами срабатывают, верно?

Он задумался. Это она про денежное дерево? Матвей покосился на Машеньку, которая теперь смотрела на него со смесью восторга и удивления и кивала.

– Ну и самое основное, – продолжила соседка, – это ваша хандра и музыкальные метания накануне Самайна. Вы же помните, какое завтра число?

– Первое ноября.

– И оно наступит совсем скоро. Полночь грядет, границы истончаются – самое время отпустить все лишнее, принять, что даровано, и собрать урожай! – торжественно огласила Александра Сергеевна и разом преобразилась: тяжелая коса расплелась, волосы рассыпались по ее плечам мерцающим светлым ливнем. Она подбросила свою указку, и та послушно зависла в воздухе.

– Играйте, Матвей! Каждый чувствует приближение Самайна по-своему, и из года в год этот праздник приводит к нам новых людей. Простите, что мешала вам услышать Самайн. Зато теперь вас точно никто не оборвет.

Матвей, словно завороженный, потянулся за гитарой, но не нашел ее на прежнем месте. Мгновение спустя справа от него, на уровне живота, обнаружился зависший над землей гриф. Он едва коснулся его – теплый и податливый металл завибрировал, и струны наиграли первый аккорд. Как по команде в небо взмыли принесенные предметы. Музыкальные инструменты подхватили мелодию, на пюпитрах замахали светящимися крыльями нотные тетради, на держателях для холстов сами собой нарисовались полупрозрачные картины, фотоштативы осветили небо вспышками от несуществующих камер… Вокруг Машенькиной цветочной опоры обвился огненный плющ.

– Получилось! – восторженно прошептала она.

Матвей дрожащей рукой подтолкнул гитару вверх и тут же подставил обе руки – вдруг упадет? Но гитара плавно поднялась в небо и встроилась в светящийся хоровод.

– У меня тоже получилось!

– У нас – у нас получилось! – сказала Машенька, которая, точно успокоившись, перестала тараторить, и Матвей почувствовал, как она осторожно взяла его за руку.

– Это что же, я теперь колдун? – сказал Матвей, глядя в небо.

– Колдун, ведьмак, волшебник… – как сам решишь. Александра Сергеевна говорит, главное, что каждый из нас нашел то, что ему особенно нужно. – Ее пальцы плотнее сжали его ладонь. – Ты вот что искал?

– Я… Наверное, средство от осенней хандры.

– И нашел ведь?

Матвей мягко развернул Машеньку к себе, взял ее за плечи и посмотрел в глаза:

– Думаю, что нашел. Только у меня остался один вопрос: ты почему тогда от меня убежала?

– Понимаешь, – в ее зрачках заиграли огоньки, – некоторые девушки не могут переступить порога чужого дома без приглашения. Особенно если они ведьмы.

Матвей прижал к себе хохочущую Машеньку и почувствовал, как безмолвие и тоска последних лет начали испаряться, вплелись в мерцающий над их головами хоровод, которым ловко дирижировала помолодевшая Александра Сергеевна, да и рассыпались пылью. Кто-то положил в костер давно уже собранную и принесенную с собой картошку в фольге, кто-то протянул кружку с теплым чаем. Сами собой сложились в строфы и громко зазвучали недостающие слова, которые он так мучительно подбирал и все не решался сказать самому себе…

Добрый, верный вдруг с сердцем расстанется,

бессердечный же солнцем мне станется,

и от этого мир не развалится,

а останется, слышишь, останется.

Боль пройдет – все на свете рубцуется,

у порога вновь кто-то разуется,

и – поверь мне – все образуется.

Даже ливень с окошком целуется.

Кот мохнатый на сердце окажется,

поскребется, да и уляжется;

на прощанье ни слова не скажется,

а конец пусть началом кажется.