При дворе Медичи - Карл Берков

Скандиано, окна которого, за исключением одного, были плотно завешены. Валерия обвела его грустным взглядом, вспомнив судьбу обожаемой подруги и ее несчастного возлюбленного: бедная, бедная Джианина! Может быть, она все-таки не умерла? Но сейчас Валерии не верилось в это, потому что она сама потеряла надежду, и все вокруг казалось ей таким же печальным, как ее собственные мысли.

Наверху дворца Скандиано, за тем окном, который пропускал в комнату дневной свет, сидел, согнувшись над книгами, преждевременно состарившийся маркиз. Он по-прежнему работал над тем же большим сочинением, но работа подвигалась вперед медленно, он много раз перечитывал написанное, не понимая смысла, пока не замечал, что между ученых цитат появились два совершенно неуместные там имени: Джианина, Федерико! Зачем они тут?

Меж тем Валерия отвела взоры от мрачного дома, и в это время зазвонили колокола в церкви Санта-Кроче. О, этот благовест, как он знаком ей! Тяжелый вздох вырвался из ее груди. Прочь, прочь! Она столько раз приказывала себе быть сильной и не давать места воспоминанию, от которого, однако, сжалось ее сердце при виде знакомых мест.

Но вот и их собственный дом, торжественно украшенный для приема владельцев. Отец с почти юношеской живостью соскочил с лошади, спеша поздороваться с встречающими его друзьями и прислугой, во главе которой стоял дворецкий, держа в руках серебряную чашу с вином и блюдо с хлебом.

Верный слуга поздравил господ с приездом, Якопо поблагодарил его несколькими сердечными словами и взял кубок, чтобы осушить его во славу отечества. Вдруг одна из перекладин, поддерживавших зеленые гирлянды над подъездом, обрушилась. И, прежде чем кто-либо из присутствовавших успел подхватить ее, упала на руку хозяина. Кубок, который он подносил к губам, выскользнул из рук, и красное вино, точно струйка крови, разлилось по мраморным ступеням дворца.

Крик ужаса пронесся по рядам собравшихся. Испуганная Валерия прижалась к отцу. Несчастный случай казался ей дурным предзнаменованием при входе в родительский дом. Один Якопо Пацци сохранил спокойствие.

– Ты плохо прикрепил твои перекладины и гирлянды, мой верный Ричардо, – обратился он к побледневшему дворецкому. – Хорошо, что они нетяжелы. Теперь уж мне придется наверху выпить твой заздравный кубок.

Шутливый тон Якопо успокоил друзей и прислугу.

Все двинулись в дом. Злополучную перекладину опять прикрепили, и через четверть часа, когда щедрый хозяин раздавал привезенные из-за границы бесчисленные подарки, все уже забыли о маленьком происшествии.

XVIII

Одним из любимых развлечений при дворе Медичи была постановка пасторальных пьес[34], в которых нередко появлялись члены правящего дома. Иногда Лоренцо сам сочинял пьесы, чаще же поручал Анджело Полициано, отдававшему их потом на суд Лоренцо.

В скором будущем предполагалась очередная постановка, и Лоренцо сидел над объемистой тетрадью, заключавшей в себе пьесу Полициано. Он не слышал, как сзади него раздались шаги, и заметил вошедшего лишь тогда, когда тот остановился недалеко от него.

– Ты уже вернулся, Анджело! – сказал он, дружески кивая поэту. – Ты, вероятно, пришел узнать, понравилась ли мне новая драма, но я не успел прочесть ее, а теперь приходится отложить до вечера. Якопо Пацци с дочерью ждут меня у донны Клариссы. Мне надо поговорить с Валерией Пацци. Пойдем со мной, Анджело, и займи старика Пацци, так как я не хочу, чтобы он слышал наш разговор.

Лоренцо и Полициано направились в сад, где сидела вся семья Медичи – Кларисса с детьми, донна Лукреция и Джулиано, болтавший с Валерией, в то время как Якопо Пацци занял место около жены Лоренцо.

Появление Лоренцо, как всегда, способствовало оживлению в обществе. Он весело расспрашивал Якопо Пацци о путешествии и пребывании во Франции, а когда через час все поднялись, чтобы пройтись по аллеям, то были – не исключая даже Клариссы и старика Пацци! – в самом приподнятом настроении.

Лоренцо, воспользовавшись удобным моментом, очутился около Валерии.

– Мне нужно немедленно поговорить с вами, – сказал он ей без обиняков. – Ваш отец не захочет слушать меня, хоть дело касается вас обоих. Но я обещал другому человеку, известному вам, что я не оставлю его долее в неизвестности относительно того, на что ему надеяться и чего бояться.

Валерия широко открыла свои большие глаза.

– Я не знаю, какое у вас может быть неотложное дело ко мне, светлейший Лоренцо, – ответила она. – Но вы всегда были расположены ко мне и потому ничего, кроме хорошего, не можете сообщить мне.

– Может быть, дорогая кузина. А теперь не смущайтесь, если я спрошу вас: привезли ли вы из-за границы остаток того чувства, которое питали к человеку, заслужившему ваш гнев, но оказавшемуся менее виноватым, чем мы все думали?

При этом неожиданном вопросе молодая девушка покраснела.

– Лоренцо, как вы могли упомянуть о нем? Я не предполагала, что вы так жестоки.

– Нет, Валерия, не любопытство и не бессердечность руководят мною. Я вижу, что того, кого вы некогда любили, вы еще помните. Об этом красноречиво говорят ваши пылающие щеки и сверкающие на глазах слезы. И он вас тоже не забыл. Он остался верен вам, и если не решается приблизиться к вам теперь, когда свободен, то только потому, что боится, что вы еще не простили его.

– Он!.. – задыхаясь, воскликнула Валерия, но тут же перешла на взволнованный шепот: – …свободен?! Его жена умерла?

– Нет, кузина. Святейший папа снизошел наконец до моей просьбы и объявил недостойный брак расторгнутым, дав графу Саграмора право вторично жениться. Я взялся передать это вам, прежде чем это станет известно вашему отцу, потому что от вас одной зависит теперь, исполнятся ли желания Ферранте Саграмора. Достаточно ли вы его любите, чтобы все простить и отдать ему свою руку?

Валерия опустила голову. Лицо девушки покрылось бледностью.

– Можно ли простить обман, Лоренцо? Можно ли верить, когда нет главного основания – правды?

Лицо Лоренцо омрачилось.

– Вы задаете мне такой вопрос, Валерия, который касается и моей собственной судьбы, – серьезно произнес он. – По вашему мнению, истинная любовь должна упорно стоять на требованиях своего права и не может простить вины? Если вы хотите подражать Клариссе, которая не смогла мне простить, что я скрыл от нее мою любовь к Лукреции Донати, то взгляните сначала на ее холодное, мраморное лицо и спросите ее по совести, счастливее ли она в своем непроницаемом панцире, в который облеклась, чтобы отомстить мне.

– Я давно прочла по изменившимся чертам вашей супруги, что она несчастна, несмотря на ее уверения в обратном, – ответила Валерия. – Ваша сестра Бьянка рассказала мне вчера причину вашей размолвки, которой не могут устранить никакие