При дворе Медичи - Карл Берков

– Потому что ни я, ни моя жена не хотим переступить разделяющей нас пропасти! – воскликнул Лоренцо достаточно тихо, чтобы не привлекать внимания людей, гуляющих по соседним аллеям. – Возможно, я первый неправ, если не желаю сделать первый шаг. Я полностью сознаю положение, но ничего не делаю, потому что… я один раз пытался… и хватит с меня. Но сейчас речь о вас. Неужели вы подобно Клариссе хотите из-за упрямства лишиться счастья? Неужели вы не можете забыть, что любящий вас человек оскорбил вас, даже не обманом, а умолчанием, потому что у него не хватило сил отказаться от вас после того, как он сознал свою любовь к вам? Разве в груди вашей камень, а не женское сердце, полное доброты и сострадания? Разве не можете вы стать выше тысячи подобных вам оскорбленных особ, находящих удовольствие в отмщении за испытанное страдание и с раскаянием сознающих, что они больше, гораздо больше повредили себе, чем тому, кого хотели наказать?

– Лоренцо, я сознаю истину ваших слов, – смущенно ответила Валерия. – Но если бы я сама и хотела забыть прошлое, если бы я и поборола мучительное впечатление, вызванное во мне тогда признанием, я не могу, не имею права решить сама. Я беспрекословно подчинюсь воле отца.

– А ваш отец? Он по-прежнему преисполнен негодования, несмотря на то, что прошло столько лет?

– Еще больше. Перед въездом в ворота Флоренции он взял с меня слово, что я никогда не стану разговаривать с Ферранте и буду избегать встречи с ним.

– И вы без колебаний смогли дать требуемое слово?

– Я дала его потому, что считала Ферранте Саграмора мужем другой женщины, с которым меня разделяет непроходимая пропасть. Но если бы этого и не было, если бы я знала, что он свободен, то я не в силах была бы сделать ничего, что было бы противно желаниям моего отца, после того, как он выказал столько терпения, столько снисходительности ко мне во время моего тяжелого горя. Вы, послушный и примерный сын, должны понять меня.

– Вы напоминаете мне о том, что послушание стоило мне счастья, – заметил Лоренцо. – Но, кузина, если бы я тогда знал, чем обернется моя покорность, то неизвестно, повиновался бы я или нет. Мне тяжело сообщать Ферранте, что он должен вторично отказаться от счастья.

Валерия тяжело вздохнула и ничего не возразила.

– Не попробовать ли мне еще раз поговорить с вашим отцом? – прибавил Лоренцо после паузы.

– О нет, прошу вас. Я не хочу, чтобы вы услышали его резкий отказ.

Они вдвоем дошли до конца сада и, повернув, увидели в начале аллеи Джулиано Медичи и Франческо Пацци.

– Нас ищут, Валерия, – сказал Лоренцо. – Надо идти к остальным. Скажите мне, по крайней мере, что мне передать от вас Ферранте.

Валерия умоляюще взглянула на Лоренцо. Зачем он так настойчиво требует признания в том, в чем она не хочет признаться даже самой себе? Совсем скоро должны подойти приближающиеся по аллее молодые люди. Они могут услышать ее. Но запрещение отца, данное обещание… Все спуталось в голове, и Валерия почти против воли прошептала:

– Скажите ему, что я не переставала любить его. Что я всю жизнь буду его любить.

Лоренцо кивнул; друзья приближались к ним.

– Франческо хочет проститься с тобой, Лоренцо, – воскликнул Джулиано. – Святейший папа желает поручить ему несколько серьезных банковых дел, требующих его присутствия в Риме. Он завтра утром уезжает.

Лоренцо пристально взглянул на юношу.

– Я рад, что святейший папа отличает вас таким доверием, – сдержанно ответил он. – Дела, которые вы должны исполнить, вероятно, очень срочные?

– Я сам еще не знаю, светлейший Лоренцо, – возразил Франческо. – Если я получу разрешение, я сообщу вам о них по возвращении.

– Я надеюсь, что разрешат, потому что в противном случае я должен буду предположить, что упомянутое дело может служить во вред республике, – многозначительно произнес Лоренцо. – Оказывая услуги папе, вы не должны забывать, что вы – флорентиец, гражданин этого государства.

– Я не забуду этого, – холодно ответил Франческо.

Джулиано Медичи хотел шутя вставить замечание в разговор, но серьезная сдержанность старшего брата остановила его. Франческо тоже казался тише и замкнутее обыкновенного, когда выходил из дворца.

– Мне надо к брату, к Джованни, – обратился он к другу, – спросить, нет ли у него поручений. Вечером я свободен и могу провести его у Фьоретты. Ты пойдешь со мной, как обещал, Джулиано?

– С удовольствием, если мое присутствие не стеснит вас.

– Как можешь ты говорить это? Кого люблю я больше всего на свете после невесты, как не тебя? И каждый веселый час, который ты проводишь со мной, кажется мне вдвойне подарком богов.

Франческо Пацци пожал руку друга и отправился к брату – к Джованни Пацци. В коротких словах сообщил он о приглашении в Рим, которое могло принести значительные выгоды ему и его родным.

– Ты уже простился с Медичи? – спросил Джованни, когда Франческо кончил свои сообщения.

– Со старшим, да. Я сейчас от него; а Джулиано я увижу еще вечером.

– И он, хитрый Лоренцо, не требовал, чтобы ты сказал, что будешь делать в Риме для Сикста IV?

– По-видимому, он подозревает, так как напомнил мне о моих обязанностях как гражданина республики.

Джованни Пацци горько усмехнулся.

– Я убежден, что он не допустит этого, пока тут замешаны его собственные дела и выгоды. Он никогда не упускает их из вида.

– Ты все еще сердишься на него за то, что он отдал наследство твоей жены сыну ее дяди?

Джованни сжал кулак и мрачно произнес:

– Никогда не забуду ему этого. Ты разве не знаешь, почему он это сделал? Вовсе не более справедливые законы стремился он ввести в государстве, отдавая первенство наследникам мужской линии перед женской. Он хотел, чтобы в наши руки не попадало еще большего богатства, чтобы наша власть не стала ему опасной и мы не сделались бы неудобными соперниками.

Лицо Франческо омрачилось.

– Я боюсь, что ты прав, – заметил он.

– Ты только сейчас это сообразил? Разве тебе никогда не приходило в голову, что мы одни из всех выдающихся родов Флоренции отстранены от всех значительных должностей, потому что еще Козимо и слабый Пьетро боялись, что мы можем приобрести больше приверженцев, чем они? О, эти Медичи! Если бы я дожил до того, чтобы увидеть их свергнутыми с их гордой высоты, бедными, несчастными, скитающимися по чужбине, как случилось с Нерони, с Лукой Питти, я ничего не желал бы от судьбы, кроме этого!

Слова брата невольно настроили жизнерадостного Франческо на серьезный лад.

– Значит,