Огни в Снежном - Николай Васильевич Угловский

Разгулов посмотрел на часы. Минут через десять пятнадцать должны прийти мастера. Сколько, интересно, осталось у них непогруженной древесины? Сумеют ли они завтра обеспечить лесом сто платформ? А почему бы нет? Он сам пойдёт завтра на делянки и выжмет из бригад всё, что они могут дать, до последнего брёвнышка.

Однако Григорий Александрович ещё дважды оглядывался на окно, прежде чем взяться за трубку.

— Диспетчер!.. Диспетчер? Разгулов говорит. Василии Максимович, прими-ка от Снежного заявку на сто платформ. Ну да, на завтра. Что? Не можешь? Нехватает? А ты Акимову поменьше дай, ему, небось, и сорока за-глаза будет… Не бойся, Акимов пожалуется — это полбеды, а вот если меня без платформ оставишь, тогда, действительно, не поздоровится… Да, я с Лапиным разговаривал. Значит, пошлёшь? Ну, всего доброго…

XXI.

В это утро Пелевин, как и всегда, проснулся рано. Легко вскочил с кровати, зажёг свет и уже хотел одеваться, как вспомнил, что сегодня ему, собственно, некуда спешить. Накануне у него с Разгуловым зашёл разговор о предстоящем переводе мастерских участков на новые делянки, и Григорий Александрович настоятельно просил технорука поторопиться с составлением наряд-заказов на подготовительные работы. Пелевин и сам думал об этих нарядах, но всё не мог выбрать свободного времени, чтобы заняться ими. Между тем старые делянки, особенно панкратовская, так быстро опустошались, что назрела необходимость уже сейчас готовить к рубке свежие лесосеки, а не в конце января, как планировалось. Придётся, видно, посидеть сегодня в конторе над документами. Тем более, что Разгулов охотно согласился поехать в лес и пробыть там весь день, а если понадобится, то и ночь. До сих пор, занятый административно-хозяйственными вопросами, он появлялся там наездами, самоуверенно заявляя, что ему и десяти минут достаточно, чтобы разобраться в обстановке и дать нужные указания. Повидимому, на этот раз начальник лесопункта решил вникнуть основательнее в производственный процесс. Пожалуй, ему давно следовало бы это сделать, пока новая технология окончательно не изменила облик мастерских участков.

Пелевин погасил свет и опять лёг в постель. Уснуть, однако, не удалось, хотя в комнате было совершенно темно. Сергей Павлович лежал с открытыми глазами, удобно вытянув под тёплым одеялом ноги, а руки закинув за голову.

Он сильно устал за эти дни. Но усталость служила как бы подтверждением, что поработали они неплохо. Пелевин даже сомневался, можно ли назвать усталостью испытываемое им физическое ощущение. Скорее, он находился сейчас в таком состоянии, когда человеку просто хочется перевести дыхание, чтобы преодолеть следующий этап пути. Но, несмотря на огромное внутреннее удовлетворение сделанным, Пелевина больше всего занимала мысль о том, что сделано далеко не всё.

Да, ещё не всё. Но именно это и радовало Пелевина, так как теперь он чувствовал себя достаточно подготовленным, чтобы смело взяться за разрешение новых, более сложных задач. Но разве не в этом непрестанном движении от одного рубежа к другому и заключается смысл жизни? Досадно, конечно, что не ему, а другим принадлежало большинство нововведений, зато как приятно сознавать, что вместе с ним думают, ищут и находят верное решение те самые лесорубы, на которых кое-кто склонен смотреть как на хороших исполнителей чужих замыслов, и только. Быть может, как раз в том и состоит его заслуга, что инициаторами новых методов явились так называемые «простые» люди, Куканов и Воронков, не говоря уже о Панкратове и Устиновой. А сколько их выявится завтра! И даже если бы Пелевин вдруг захотел остановиться, другие всё равно бы пошли вперёд — в этом он ничуть не сомневался. Так и должно быть. В сущности, вся его работа не стоила бы гроша, если бы он не был сейчас уверен в том, что коллектив способен и впредь самостоятельно решить любую задачу, как бы она ни была трудна.

Пелевин повернулся на бок, лёг щекой на прохладную ладонь. Постепенно его мысли приняли другое направление. То, о чём он избегал думать, ссылаясь перед самим собой на занятость, на этот раз незаметно отодвинуло деловые размышления на задний план. Он вспомнил вчерашний разговор с матерью и глубоко вздохнул… Мать собиралась уезжать из Снежного к дочери, но всё откладывала свой отъезд, говоря, что не представляет, как тут Серёжа будет жить один, да ещё при такой беспокойной работе. Пелевин отлично понимал, к чему клонит мать, настойчиво напоминая о неудобствах холостяцкой жизни. Очевидно, она не решалась прямо спросить о Соне, а ему не хотелось да и неловко было объяснять, почему он перестал писать и ждать Соню в Снежный. Неужели мать не заметила, что за последние два месяца от Сони не было ни одного письма? Или сознательно не хочет ничего замечать? Ну, конечно, она попрежнему непоколебимо верит в постоянство сына и не допускает мысли, чтобы его мог кто-нибудь обмануть. Впрочем, Соня даже и не обманула его, потому что никогда не изъявляла желания «зарыться в лесной глуши». Напротив, она звала Пелевина к себе, обещая помочь ему устроиться на работу в тресте. Её злило его «упрямство», и, конечно, она никогда не поймёт, что удерживает Пелевина «в лесу». Дать разве матери Сонины письма, чтобы она сама убедилась в невозможности «семейного счастья» сына с девушкой, которую он давно уже не любил? Нет, лучше сказать об этом самому. Только не сегодня, после… когда он будет точно знать, могут ли быть у него с Устиновой иные отношения, кроме только служебных…

Пелевин смущённо улыбнулся в темноте, представив, как, наверно, удивилась бы Устинова, узнай она об этих его мыслях. В самом деле, у него не было ни малейшего основания считать, что Надя относится к нему иначе, чем к другим. Да, это верно, она временами очень откровенна с ним, но это вовсе не означало, что она скрытна с другими товарищами по работе. Если бы Устинова питала к нему нечто большее, чем просто уважение, вряд ли бы она держалась с ним подчёркнуто непринуждённо, как держатся обычно с добрыми, хорошо знакомыми начальниками. А он, как только иссякали деловые вопросы, быстро терял нить разговора с ней, ощущал досадную скованность и в конце концов, не найдя ничего лучшего, спешил уйти. Между прочим, раньше, когда Пелевин видел в Наде прежде всего мастера, с которым ему предстояло работать, подобной скованности не появлялось. Его первоначальное дружеское отношение к ней было продиктовано совсем иной целью, и он ясно дал ей понять, что заинтересован в её успехе только как технорук, отвечающий за работу наравне