Огни в Снежном - Николай Васильевич Угловский

призналась, что да, наверно, люблю. Только ты не воображай, что я уже согласна ехать хоть завтра. Во-первых, ты должен теперь писать мне каждый день, иначе я нивесть что буду думать, во-вторых, мама хочет, чтобы я подождала, пока не приедет мамина сестра, а в-третьих, я еще посмотрю на твоё поведение. Сейчас же садись и пиши письмо маме! Понимаешь? Она боится отпустить меня в лес, да и мне страшно ехать в твою берлогу, хотя ты и расхваливал её во-всю.

Да, ты знаешь, я сейчас читаю в газетах всё, что пишется о лесорубах. Представь себе, твоей фамилии в газетах не встречала, а ещё говорил — специалист. Учти, я могу влюбиться в твоего приятеля Куканова, о котором много пишут, и ты останешься без жены. Ой, как это серьёзно звучит — жена! Просто не верится… А давно ли мы учились, и я ужасно краснела, когда ты брал меня под руку. Пожалуйста, не спорь, с девушками ты обращаться не умеешь. Никогда не предполагала, что решусь стать твоей женой. Нарочно не спешу, чтобы дать себе и тебе время подумать. Гляди, хорошенько думай, потом уж поздно будет.

Вчера ходила на каток, весь вечер каталась с ребятами. Ты не ревнуешь? Наверно, нет, потому что последнее твоё письмо было очень скучное. Я показала его маме, и она сказала: «А Володя-то, должно быть, ласковый парень, хорошие письма пишет». Вот уж неправда. Мог бы будущей жене написать поласковее, а не просто — «здравствуй» и «целую». Ведь я хочу знать о тебе всё — как ты провёл день, что делал, с кем разговаривал, какие сны видел. Хочется знать, какую книгу ты сейчас читаешь, понравилась ли она тебе и что именно понравилось. Я купила новое переработанное издание «Молодой гвардии», но пока не читаю её. Будем читать вместе.

У нас стало совсем холодно, воображаю, насколько холодней у вас, в лесу. Но я люблю зиму, и морозы меня не пугают. Помнишь, как мы катались на лыжах? Летишь с горы, даже слёзы из глаз, а хочется, чтобы гора была ещё круче, чтобы ветер ещё сильнее бил в лицо. А всё потому, что ты летишь следом и должен видеть, какая я смелая. Но ты ничего не видел и только смеялся, когда я падала. Теперь я остерегаюсь кататься с высоких гор, но не оттого, что тебя нет, а просто потому, что надоело падать. С Люсей, моей подругой, мы часто ходим на лыжах за город по тому же маршруту, по которому ходили с тобой. Маршрут, конечно, совпал случайно, я ни разу здесь не вспомнила о тебе, имей это в виду. Люся говорит, что она тоже поехала бы в лес, только ехать не к кому. Я, представь себе, её поправляю: не в лес, говорю, а на лесозаготовительный комбинат. В лесу, говорю, одни волки живут, а в Снежном железная дорога есть и электричество.

На-днях я получила от главврача благодарность. Очень мило, что ты сообщил о своей ангине, вот тебе рецепт: носи на шее шарф и не пей холодной воды. Приеду, я за тебя возьмусь. Была сегодня в райздраве, обещали скоро устроить перевод. Оказывается, медпункт у вас расширяется, работы будет много. И всё-таки, Володя, мне почему-то грустно: я ведь нигде не бывала, привыкла к здешней жизни, к своей комнате. Да и маму жалко. Зачем я только с тобой познакомилась?

До свиданья, медвежонок. Не забудь написать маме. Пиши мне каждый день, а то я совсем раскисну. Постараюсь приехать к Новому году, раньше никак не успею. Маму мы перевезём весной, если пожелает. Береги себя, оставь свою скверную привычку ходить с распахнутым воротом. Мысленно целую тебя, хотя и сомневаюсь, заслуживаешь ли ты этого…

Твоя Галя».

Володя слез с подоконника, бережно вложил листок обратно в конверт, сунул его в карман.

— Ну, что, едет? — спросил Куканов, снимая с гвоздя полотенце.

Хотя в комнате никого, кроме Шурика, не было, Володя нагнулся к самому уху товарища и неожиданно громко произнёс:

— А ты как думал? Пишет — к Новому году будем вместе.

— Ну, поздравляю, — улыбнулся Куканов и с некоторой торжественностью пожал Володину руку.

— Спасибо, Федя.

— Нашли чему радоваться! — пренебрежительно пробормотал Шурик, но, помедлив, как-то боком подошёл к Володе и неуклюже сунул ему в ладонь свои пальцы, ещё холодные после езды на открытой платформе…

XX.

Зима. Самое благоприятное время для лесорубов… На пасеке безветренно, дышится легко, распахнутая телогрейка не стесняет движений, под ногами мягко похрустывает податливый сухой снег. Сзади доносится урчание трактора, увозящего очередную пачку хлыстов, но Володя не оборачивается. Он смотрит на поднявшуюся перед ним стену деревьев, прикидывая на глаз, откуда лучше начать валку. Вырубая подрост, Шурик уже глубоко вклинился в чащу. Сейчас Володя двинется по его следу, и стена, кажущаяся неодолимой, начнёт редеть, оставляя на снегу срезанные пилой ели. Володя идёт всё вперёд и вперёд, радуясь, что теперь можно не оглядываться на сучкорубов, а пилить, создавая запас для ночной смены.

Вот он с решительным видом приближается к высокому, в полтора обхвата, дереву, Сняв с плеча пилу, утаптывает вокруг ствола снег: срез Володя всегда старается делать почти у самой земли. Затем он подтягивает к себе пильный кабель, включает мотор. Цепь, с хорошо заточенными зубьями, быстро вгрызается в промёрзлое дерево, сея под ноги молочножёлтые опилки. Сделав подруб, Володя переносит пилу на противоположную сторону ствола и не разгибается до тех пор, пока огромная ель, дрогнув всеми своими ветвями, не начнёт клониться к земле. Подоспевший Шурик упирается в ствол валочной вилкой, помогая ей упасть в назначенное место.

А Володя идёт дальше, подтягивая за собой чёрный жгут кабеля.

Следующую ель, потоньше, он спиливает в считанные секунды, безошибочно укладывая её на предыдущую.

Володя и Шурик на работе почти не разговаривают. Кивок головой, лёгкое движение руки — этого вполне достаточно, чтобы понять друг друга…

В пять часов вечера Володя кончает работу. Закурив, он некоторое время поджидает приёмщика, чтобы узнать сегодняшний результат. Тот считает сваленные деревья, на ходу записывая цифры в походный потёртый блокнот. Пятьсот хлыстов! Неплохо… Надо бы поразузнать, сколько дали остальные электропильщики, но сегодня Володе некогда. Он с самого утра переживал беспокойство, хотя и скрывал это. Впрочем, Шурик хорошо знал, о чём беспокоится Воронков, и не досаждал пустыми вопросами.

К электростанции они идут кратчайшим путём, минуя главный волок. Здесь Володя сдаёт пилу Фалевскому.

Шурик не удержался, спросил:

— Пешком махнёшь?