Огни в Снежном - Николай Васильевич Угловский

Уже на улице Володя заметил, что забыл снять рабочую одежду, но возвращаться ему не хотелось. «У Сидоренко он, больше негде быть. В клуб Юрка в телогрейке не пойдёт, а других друзей у него нет. Тоже, дружка нашёл! Только и мастер, что наряжаться да танцевать. Хотя нет, — тут же поправился Володя, осознав, что судит о человеке пристрастно. — Работник Сидоренко аккуратный, дело своё любит. Но привычки у него какие-то… однобокие, что ли. Вроде как чужую роль играет. И Теребов тоже… Только вряд ли они откровенны друг с другом. Пожалуй, ничего общего, кроме танцев, у них и нет. А впрочем, кто их знает. Боюсь, не будет толку, как бы снова не вышло ругани…».

Володя чувствовал, что пока Теребов будет зубоскалить, злиться и скрытничать, неприязни к нему не преодолеть. Подружиться можно только с человеком, которого хорошо знаешь, которому веришь. А Володя пока что не имел оснований Теребову верить, как не имел их и Теребов по отношению к Володе. Ну, что ж, пусть Юрка сойдётся с кем-либо другим — друзей ведь выбирают часто не столько умом, сколько сердцем. Главное, чтобы он почувствовал, что друзьями его могут быть все — Воронков, Куканов, Женя, Шурик, Дернов. И ещё — чтобы Теребов сам начал жить со всеми с открытой душой, не тая ни печали, ни радости. Вот тогда можно будет выручить его из любой беды, помочь сделаться настоящим человеком.

Но как, чем вызвать Юрку на откровенность? Как обнаружить в нём то хорошее, что обязательно должно быть? Вот почувствовала Зиночка неподдельную искренность в Юркином признании, но не приняла его, — и снова эта искренность скрылась куда-то глубоко, заволоклась едкой накипью. Этой-то накипи и боялся Володя: он и сам не был уверен, что сумеет сдержаться, побороть естественное желание ответить на зубоскальство резко.

Впрочем, довольно того, что он в первый раз не сдержался. Теперь он возьмёт себя в руки. Ему тем легче это сделать, что всё его воспитание, начиная с первого класса и кончая школой ФЗО и Снежным, было проникнуто духом уважения и веры в человека и в то же время — духом принципиальной непримиримости ко всему нечестному, грубому, показному. Он вышел из школы полный сил и волнующего нетерпения поскорее взяться за дело, которое его научили уважать и любить. Володя видел, что то же самое переживали все выпускники, поэтому-то и удивляли его такие люди, как Теребов, которых он называл про себя «равнодушными». Работает такой человек ни шатко, ни валко — лишь бы день прошёл, не видит ни бурлящей вокруг него жизни, ни будущего, ни к чему не стремится, а если и мечтает о чём, так только о спокойствии, если волнуется — так разве что из мелочной зависти к другим. Но Володя знал также, что не все «равнодушные» остаются до конца такими: жизнь захватывает и их, будит в них то хорошее, что до поры, до времени тлело, как угольки под пеплом. И стоило лишь поддержать проблеск этого живого, как оно вспыхивало и разгоралось неугасимым огоньком. На этот-то огонёк и надеялся Володя, идя к Теребову и мысленно готовясь бороться за него до конца.

Сидоренко жил в небольшом отдельном домике, сразу же за станцией. Жил он с матерью, которая, как говорили, работала на Крутогорском льнокомбинате ещё при первом хозяине, купце Лупове. Старуха выглядела ещё бодрой и надеялась дождаться от сына внучат. Домик принадлежал старшей сестре Сидоренко, которая работала на комбинате ткачихой, но приезжала в Снежный каждое воскресенье. Говорили также, что Костя Сидоренко ревновал мать к сестре и противился её переезду в Крутую Горку.

Наружная дверь не была заперта. В сенях Володя запнулся о ведро и, не постучав, вошёл в кухню.

Как только хлопнула дверь, голоса в горнице смолкли. Сидоренко сейчас же вышел:

— А, Воронков, каким тебя ветром занесло? Небось, по делу? Ты ведь ко мне только по делу и заходишь.

— Здравствуй, Костя. Шёл мимо и решил заглянуть. Давно не виделись. Как живёшь, что нового?

— Нового много. Начальник дороги обещает меня на курсы машинистов послать. Да ты проходи, у меня там Юрий сидит, больше никого нет.

По голосу Володя понял, что Сидоренко смущён, приход Володи, очевидно, ставил хозяина в неловкое положение, — Теребов наверняка рассказал ему о ссоре своей с Воронковым. Володя почему-то решил, что Костя его поддержит, и, сбросив с плеч ватник, прошёл в горницу.

Теребов сидел за столом в одной рубашке, раскрасневшийся, но мрачный. Намеренно не замечая Володи, он поднял недопитый стакан с водкой.

— Давай допьём, Костя, а то ещё кто-нибудь явится — и выпить не придётся.

Сидоренко взглянул на Воронкова.

— Володя, выпей за меня, а? Ей-богу! Мне на дежурство скоро идти, а он пристаёт… Бери, бери, у меня её только два стаканчика и было. Не опьянеешь, не бойся.

Теребов презрительно посмотрел на Сидоренко и поставил стакан на стол.

— Я не боюсь, — весело сказал Володя. — Юрка, я тебе аппетит не испорчу? Нет? Тогда давай чокнемся. Что ты на меня зверем смотришь?

— Вы, ребята, потише, а то мать у меня… — Сидоренко, кивнув на дверь, досадливо произнёс: — Ты, Юрка, можешь спокойно рассуждать, или нет? Я скажу Володе, что ты мне тут доказывал, мне надоело уговаривать тебя.

— Пьян я разве, что ты меня уговаривать вздумал? — зло усмехнулся Теребов. — Выходит, с тобой и поговорить ни о чём нельзя, всем будет известно, да?

Он резко отодвинул стакан от себя подальше и полез в карман за папиросой. То же сделал и Володя.

— Ты, собственно, зачем сюда пришёл, а? — не выдержав, в упор спросил Теребов. — Разговор продолжить? А я разговаривать не хочу, понял?

— Нет, не понял, — серьёзно ответил Володя. — Если бы ты только со мной не разговаривал, тогда было бы понятно, а то ведь и с остальными ребятами ты разговаривать разучился. Что же, так и думаешь прожить один, молчком?

— Проживу, не беспокойся.

— А помнишь, как дружно мы в школе жили?

— Там ребята были другие, не чета здешним. Зазнаек не было.

— Это не мы, а ты другим стал. Знаешь, с каким настроением ты сюда ехал? Сказать?

— Валяй, — проговорил Теребов.

— В школе тебе учёба легче давалась, чем другим, мастер тебя в пример ставил. Ты и здесь сразу хотел звёзды с неба хватать. Только здесь всё сложнее оказалось, верно? Те, кто понастойчивее да потвёрже, обогнали тебя. А ты, вместо того, чтобы по-настоящему за дело взяться, вообразил, что тебя