Происки любви - Владимир Михайлович Алеников

– А как же они? – нерешительно спросил он, кивая в сторону статуй Любы и Олеси.

– Ах, вот что тебя смущает! – рассмеялась Леди-Скульптор, подошла к высоким окнам и рывком сдёрнула с них полностью закрывавшие их огромные, величиной с целые скатерти, занавески тёмно-синего цвета, подозрительно напоминавшие сильно увеличившийся плед, которым он накрывал клетку с Вовой.

Ослепительный свет мощно хлынул в мастерскую, заставив его крепко зажмуриться.

Когда он открыл глаза, Люба и Олеся уже не смотрели на него. Обе их статуи были полностью укутаны тёмной материей. Только гипсовые ножки, обутые в высокие прозрачные туфли, высовывались из-под неё, и было уже теперь совершенно невозможно сказать, кто из статуй был Любой, а кто Олесей.

– Ну что, теперь ты доволен? – спросила Леди-Скульптор. – Иди же наконец ко мне!

Но этого-то он как раз и не мог сделать.

Его собственные ноги полностью вросли в пьедестал, на котором он позировал, и не было никакой возможности вырвать их из него.

– Ну что же ты? – торопила совершенно не замечающая его отчаянного положения Леди-Скульптор. – Иди же, пока я не передумала. А то замёрзнешь!

Он понял, что она права, он действительно замерзал, на глазах твердея и превращаясь в ледяную статую.

Тут ему стало окончательно ясно то, о чём он подозревал с самого начала, что всё это был сон, и, соответственно, единственным способом спастись от этого жуткого стремительного обледенения было немедленно проснуться, каких бы усилий это ни стоило.

И он это сделал.

Тут же всё встало на свои места. Он опять лежал в тёмной комнате, рядом с ни о чём не подозревающей Любой, и только сушь во рту да лёгкая качка напоминали о событиях, последствия которых он так затруднительно переживал.

Боль в висках немного утихла. Он вытер мокрое от пота лицо и медленно, по-прежнему пытаясь не потревожить жену, сполз с кровати.

На кухне обнаружилось, что за время его вроде бы очень короткого, как ему показалось, пребывания в мастерской Леди-Скульптор на самом деле прошло уже полтора часа.

Приникнув к окну, он с удивлением обнаружил, что серебристый «мерседес» по-прежнему стоит на том же месте. Это был хороший признак. Если он никуда не увозит её, значит, они разговаривают. Значит, хозяин «мерседеса» серьёзно относится к девочке. Не трахаются же они в машине прямо у подъезда!..

Он подошёл к телефону, набрал номер. Сначала один, потом второй. Картина была всё та же. Дома её не было, и мобильник по-прежнему был отключён.

Гордин потянулся было в холодильник за компотом, но вовремя вспомнил, что допил его в свой предыдущий заход. Поискал сигареты, найдя, закурил, но через две затяжки бросил. Курить с этим отвратительно сухим горлом было просто мучительно.

Он решил вернуться обратно в спальню и вновь попробовать заснуть, надеясь, что на этот раз ночные кошмары его пощадят. Был пятый час утра, и ничего другого он сейчас всё равно придумать не мог.

Проходя мимо Настиной комнаты, он отчего-то вдруг остановился, а затем решительно зашёл внутрь.

Зажёг ночничок. Постель была разобрана, на стульях валялась одежда, повсюду висели, лежали Настины работы.

Он подошёл к мольберту, на котором стояло несколько рисунков, с интересом стал их рассматривать, беря в руки и поднося к свету. Это в основном были городские пейзажи. Дальше за ними виднелся какой-то женский портрет, но до его рассмотрения Гордин не дошёл, так как услышал звук поворачивающегося в замке ключа.

Он тут же мгновенно водрузил работы на место, погасил свет и успел выскочить из комнаты и вернуться в спальню ровно в ту же секунду, как Настя открыла дверь и вошла в квартиру.

Глава тридцать вторая

Рассветные дела

Серый рассвет медленно заполнял город. Дома, силуэтами угадываемые в ночной тьме, постепенно обретали более чёткие очертания, их блёклые краски медленно наливались цветом, как будто некто неспешно, но упорно тёр их, как тёрли когда-то в послевоенное время старые переводные картинки, проявляя их яркую сущность, скрытую до поры до времени под непрозрачной бумагой.

По пустым улицам мчалось такси. Оно остановилось в Кузьминках, около одной из невыразительных шестнадцатиэтажных бетонных громад неопределённого грязного цвета. Задняя дверца открылась, оттуда, глубоко вдыхая рассветный воздух, вышла Олеся и, звонко цокая каблучками, зашагала, обходя гигантский дом, во двор, куда выходили подъезды.

Таксист, прежде чем тронуться с места, оценивающе посмотрел ей вслед.

Собственно, когда она уставала действительно смертельно, обслуживая за ночь сразу несколько клиентов, зачастую без всякого перерыва, то такси довозило её прямо до подъезда. Нынче же работа оказалась сравнительно лёгкой, шальной клиент, швыряясь деньгами, с разрешения администрации забрал её из салона и всю ночь колесил с ней по Москве в роскошном, вытянутом, как поездной вагон, лимузине, распивая дорогое шампанское и даже особо не принуждая её к сексу, входившему, разумеется, в обязательную программу.

Зато она выслушала очередной длинный нравоучительный монолог, суть которого давно уже выучила наизусть. Все они, выпив, так или иначе вдруг начинали проявлять сердобольный интерес к её загубленной жизни, объясняя на разные лады, что ей здесь, в этом борделе, не место. Где именно её место, никто при этом ни разу точно не объяснил, и потому она привычно и снисходительно выслушивала очередные пьяные излияния на эту тему, а также на тему не совсем удачного, но святого супружества клиента, вежливо и вовремя поддакивала, обаятельно улыбаясь и прикидывая в то же самое время, какую именно сумму в твёрдой валюте получит она в награду за это своё сегодняшнее долготерпение.

Сейчас Олеся гордо шествовала своей танцующей походкой, помахивая большим пластиковым мешком с профессиональной одеждой и обувью, выпрямив спину и с удовлетворением ощущая в сумочке тщательно упрятанный в кошелёк широким жестом выданный на прощанье гонорар в пятьсот долларов.

Если у неё были силы пройтись, то она всегда делала это с удовольствием, тем более что таксисты, а тем более частники всё же были народом ненадёжным, и лучше им было не знать, в каком подъезде она проживала. Не то чтобы она чего-то боялась конкретно, но всё ж таки бережёного бог бережёт.

К тому же ей искренно нравилось, как оживали в белёсом рассвете деревья, как пахла мокрая от росы трава на газонах. За эти короткие минутки подобной прогулки она полностью успокаивалась, ночь со всем ей присущим, с постоянным сигаретным, томительным, щиплющим глаза маревом и бесконечными алкогольными откровениями, перемежавшимися унылыми, раздражающими физиологическими актами, отступала всё дальше, уступая место чему-то прекрасному, чему она никогда бы не смогла подобрать названия, но тем не менее ощущала это всем своим существом.

Она свернула за угол и, распугивая роящуюся в разбросанных вокруг бачков мусорных кучах