Происки любви - Владимир Михайлович Алеников

Речевскому, – в самое ближайшее время назначайте встречу, чтобы мы обсудили все нюансы. Съёмки нужно возобновить как можно скорей. Готовьте документы, за финансированием дело не станет.

Произнеся это, инвестор решительно поднялся и выпрямился во весь свой могучий рост, давая понять, что обсуждение, занявшее на этот раз не более трёх минут, на этом закончено.

Он энергично пожал всем руки, около Гордина задержался же, опустив вниз голову, словно раздумывая о чём-то. Виктор также невольно посмотрел вниз.

– Вот видите, – неожиданно произнёс Аптекарев, – вот что это, по-вашему?

При этом он задрал носок лакированной туфли и сделал им в воздухе нечто вроде изящного полукруга. Виктор недоумённо проследил за этим движением, но ничего не понял и только растерянно пожал плечами. Он, правда, заметил, что туфля на аптекаревской ноге была не совсем обычная, но вдумываться в это не стал, полагая, что речь идёт о какой-то непонятной ему символике в виде этого оригинального жеста депутатской ножкой.

– Не знаете, – мягко упрекнул его Аптекарев. – А следовало бы знать. Вы же режиссёр. Что это, Гурам, скажи?

Безмолвный и неподвижный доселе имиджмейкер немедленно ожил и возник рядом.

– Брюлики, – промолвил он с лёгким кавказским акцентом, точного происхождения которого Гордин не разобрал. – Чистейшие.

Только тут наконец Виктор обратил внимание, что по всему ранту каждой из туфель блестели камешки, в которых Гурам и признал бриллианты чистой воды. Не доверять имиджмейкеру не было оснований, видно было, что человек разбирался.

Теперь надо было как-то отреагировать на эту новую информацию, но как именно следовало это сделать, Гордин совершенно не знал.

– Ого! – наконец глубокомысленно произнёс он, стараясь придать этому лаконичному возгласу как можно больше значения.

Аптекарев снисходительно улыбнулся.

– Да, вот так-то, – несколько загадочно сообщил он, – а то некоторые иногда ко мне приходят, учить меня пытаются. А я – раз, ноги на стол кладу и говорю: вы вот это видели? Ну, они на этом и затыкаются, хе-хе! Ну, вы-то понимаете?

Опять ничего не понявший из этого монолога Гордин внушительно кивнул головой.

– Ну да, – подтвердил он.

– Вот именно! – просиял инвестор, очевидно окончательно уверившийся в полном взаимопонимании с творческим работником, с которым он сейчас так быстро и легко нашёл общий язык. – Ну, поздравляю с отличным материалом.

При этом Аптекарев душевно потряс гординскую руку.

– У вас, конечно, глаз-алмаз! – доброжелательно похвалил он. – В артистах и артистках понимаете. Желаю дальнейших успехов. Будем работать!

Высказав всё это, инвестор удалился столь же величественно, сколь и возник, сопровождаемый верным безмолвным Гурамом и довольной Мэри, успевшей перед тем, как исчезнуть в дверном проёме, напоследок по-королевски улыбнуться Гордину.

«Вот видите, Виктор Борисович, – говорила на этот раз её улыбка, – я ведь вам обещала, что всё будет хорошо. Так что зря вы так волновались. Вам надо больше доверять нам, своим артистам.

Мы вас не подведём!»

– Ну что, ребята, молодцы, – обратился Гордин к Юре и Стрельцову, когда они наконец остались втроём. – Поздравляю. Вроде победили олигарха. Как вам брюлики на рантиках?

– Это, конечно, лихо! – усмехнулся Стрельцов. – Я ещё такого не видел! А наша Мэри как вписалась! Ты, Витя, не просто открыватель молодых дарований, ты им какую карьеру всякий раз делаешь! Вы заметили, что у неё на шее появилось?

– Что, тоже брулики? – поразился Гордин. – Я как-то не обратил внимания.

– А зря! На это ожерелье можно всю картину доснять.

– Ну, будем надеяться, что теперь доснимем, – вздохнул Виктор. – Я же не зря так старался. Вы хоть оценили, как я разговор поддержал?

– Ещё бы! – рассмеялся Игорь Стрельцов. – Я еле сдержался. Ты был неподражаем! Жалко, камеры не было!

– Чистое шоу! – подхватил Федорин. – Но то, что он материалом впечатлился, это, кстати, безусловно! Глаз-алмаз – это в его устах наивысшая похвала. Будем надеяться, что заднего хода не будет.

– Нет, не похоже на него, – покачал головой Стрельцов. – Это вообще не в их правилах. Если уж такой принял решение, то всё.

– Ну что ж, в таком случае надо отметить это дело! – бодро предложил Юра. – Я тут недавно новое местечко открыл. Вам понравится. «У Палыча» называется. Не пожалеете.

– Мысль интересная, – одобрил Гордин, заботливо возвращая к жизни заблаговременно отключённый на время просмотра мобильник. – Поехали!

Все трое наперегонки, как в юности, поскакали вниз по ступенькам, спустились на первый этаж и вступили в длинный, безоконный, ведший вдоль съёмочных павильонов коридор.

Зажигательная мелодия танго ритмично зазвучала в их сердцах, и Гордин, переглянувшись с Федориным, непостижимым для постороннего и понятным только им двоим образом интуитивно уловил и такт, и ноту, и оба они, повинуясь знаку какого-то незримого дирижёра, вдруг синхронно запели: «Там-там-там-там!», как это бывало с ними на заре их совместной радостной деятельности, и дружно зашагали в ногу. Поспешающий рядом Стрельцов с удивлением смотрел на друзей, тщетно пытаясь ухватить непростой ритм этой неслышной ему мелодии.

Не успели, впрочем, они сделать и нескольких шагов, точнее будет сказать па, как оживший телефон зазвонил.

Гордин взглянул на высветившийся номер, извинившись, поотстал от друзей и, волнуясь, нажал кнопку ответа.

– Привет! – сказал он.

– Привет! – раздался в трубке милый Олесин голос с характерным для него лёгкой картавостью. – Как у тебя дела, дорогой?

– У меня всё хорошо. Просмотр прошёл отлично. Съёмки продолжатся.

– Я тебя поздравляю.

Теперь он явственно услышал, что голос её звучал тяжело, почти придавленно.

– Спасибо. А ты когда пришла домой? Я тебе звонил ночью, никто не подходил.

– Я поздно пришла, – помедлив, ответила она.

– Когда?

– Не знаю. Полшестого, наверное.

– Устала?

– Ужасно, – с детской непосредственностью пожаловалась она. – Всё тело почему-то болит, дотронуться невозможно. Кожа как будто обожжена, представляешь! Я целый час в ванной отмокала, всё равно не прошло.

– Так ты что, совсем не спала?

– Нет, я поспала немножко. Я проснулась, кушать захотела. Сейчас, наверное, опять лягу.

– Ляг, конечно.

Он не знал, что ещё сказать, чувствовал себя прескверно. Ему, безусловно, было её очень жалко. Умиляло это её слово «кушать», звучащее совсем по-детски.

Единственное, что мешало этой жалости, было смутное понимание того, от чего она так безмерно устала. Причём подспудное понимание это маячило где-то на краю сознания, любую визуальную конкретность он инстинктивно, не задумываясь, отбрасывал от себя, шарахался от неё, как шарахаются от скользящей поперёк лесной тропинки змеи.

Подсознательно ощущая, что укус этой мерзкой твари может оказаться смертелен, он тщательно обходил в своих разговорах с Олесей любую возможность называть вещи своими именами. Это был единственный способ продолжать нормальное общение. И она также понимала это. Не сговариваясь, оба они в какой-то момент перешли на условный эзопов язык. Как в детской игре, «да» и «нет» не говорить и тому подобное.

– Витенька-а-а, – нежно протянула Олеся, напирая на последнюю гласную.

– Да, я здесь.

– А я соску-у-училась. Я тебя уже три дня не видела.

– Я тоже.

– Честно?

– Конечно.

– А ты когда приедешь?

– Как только освобожусь. Прямо сейчас не могу, мы только вышли из просмотрового зала, сейчас все поедем отмечать.

– Ясно.

Он услышал, как она