Происки любви - Владимир Михайлович Алеников

её больше видеть не надо… совсем. Я ведь всё знаю, она мне рассказывала. Занимайтесь своей журналистикой и, пожалуйста, оставьте её в покое. Региночке теперь очень много сил понадобится, чтобы восстановиться. Не надо, я вас умоляю. Давайте ваши цветочки, я передам. И больше никогда не приходите, пообещайте мне, Санечка! Ради неё, ради Региночки. Всего вам доброго.

Дверь захлопнулась, и только тут Саня, машинально вложивший букет в протянутую женщиной руку, понял, что всё кончилось.

Регина Ночева навсегда ушла из его жизни.

Она умерла для него, так и оставшись неразгаданной. Ему уже не дано будет постичь, в чём сила и слабость этой немногословной красивой женщины с её снисходительной полуулыбкой и вибрирующими интонациями. Он её больше не увидит. Она принадлежит другому миру, и к этому миру он, Саня, не имеет ни малейшего отношения. Мало того, всяческие попытки его вторжения в этот чуждый ему мир могут иметь только губительные для его обитателей последствия.

Регина Ночева стала жертвой его неосторожности, его отвратительного эгоизма. Она пыталась предупредить его, но он в своей победительной гордыни не пожелал её услышать…

У Сани неожиданно защипало в носу. Дверь, перед которой он всё ещё стоял, вдруг стала терять очертания и расползаться.

Он резко повернулся и сначала пошёл, а потом, всё ускоряя шаг, побежал прочь.

Дома, не включая свет, он бухнулся на кровать и дал наконец волю слезам. Он чувствовал себя глубоко несчастным. Что-то с ним было не то, что-то было неправильное в его жизни, если всякий раз с ним происходил подобный облом.

Эта история его доконала, это было уже чересчур. Человек чуть не погиб из-за него. И уж в любом случае он сломал ей карьеру. Неизвестно, удастся ли ей когда-нибудь вернуться в профессию…

Может, ему вообще не следовало рождаться на свет?!

А, может, ему вовсе и не надо жить, какой, собственно, прок в его жизни? Кому он принёс что-то хорошее?..

Саня подошёл к окну, распахнул его, посмотрел вниз, в темноту. Оттуда тянуло свежей сыростью. Одно мгновенье, и можно покончить со всей этой дрянью, с этим бессмысленным никчёмным бытиём.

Он горько усмехнулся и, всхлипнув, полез на подоконник.

Неожиданно откуда-то издалека раздался странный дребезжащий звук. Он становился всё навязчивей, всё напористей, пока наконец Саня не полез в карман и не вынул оттуда беспрерывно звонящий мобильник. Некоторое время он смотрел на него, а потом протянул руку с назойливым телефоном в окно. Мысль о том, что этот мерзкий, не дающий ему покоя аппаратик сейчас полетит вниз, в чёрную бездну, и разобьётся там на тысячи кусочков, доставила ему злорадное удовольствие. Однако в последнюю секунду, когда пальцы уже готовы были разжаться, ему вдруг стало любопытно, кто же так настойчиво домогается его в столь поздний час.

Он вернул телефон обратно, нажал кнопку ответа и поднёс трубку к уху.

– Алло, – произнёс он глухим от слёз голосом.

– Саня, это ты? – неуверенно предположил далёкий Маринин голос.

– Да, Мань, я, – шмыгнув носом, ответил он.

– Что с тобой? – забеспокоилась Марина.

– Ничего.

– Саня, отвечай мне, что с тобой происходит!

Он молчал, сидя с открытым от напряжения и отчаяния ртом, сглатывал горячую солёную влагу.

– Саня-а-а!!!

– Мне просто очень плохо, – с трудом ответил он. – Вот и всё. Не бери в голову.

– Саня, миленький, – заволновался голос, – это ничего. Это пройдёт. Я знаю, что пройдёт. Я тебе обещаю. Я сейчас приеду, ладно? Ты только ничего не делай. Просто посиди и подожди меня, хорошо?

Саня опять молчал.

Слёзы безудержно струились по его лицу.

– Ты мне обещаешь? Саня?! – почти кричала трубка.

– Да, – наконец выдавил он из себя.

– Вот и хорошо. Я скоро буду. Жди меня.

В трубке раздались короткие гудки.

Он отсоединился и продолжал сидеть неподвижно, не замечая холодной сырости, вваливающейся в открытое окно.

Глава двадцать девятая

Туфли инвестора

Прохоров АнтонВоробьёв кормил.Бросил им батон —Десять штук убил.О. Григорьев

В просмотровом зале огненно вспыхнул свет. Некоторое время все ещё сидели неподвижно, исподтишка бросая взгляды на инвестора, затем потихонечку заёрзали, по-прежнему не решаясь начать говорить.

Выручил сам Аптекарев.

– Эка закрутили! – произнёс он, то ли одобряя, то ли, напротив, решительно порицая увиденное. – Как говорится, всяк сверчок знай свой шесток, правильно я понимаю?

– Ну, в общем, да, – уклончиво ответил Гордин, тщетно пытаясь разгадать реакцию депутата.

– Лихо вы сняли эти её полёты! – вдруг похвалил инвестор. – Это что, настоящая гимнастка снималась?

– Ну, не совсем, – замялся Гордин, оглядываясь на Марка Рыскина.

Ему совершенно не хотелось вступать с Аптекаревым в скучные объяснения, касающиеся технической стороны съёмок. Его куда больше интересовало сейчас, как инвестор отнёсся к его непосредственной режиссёрской работе или хотя бы как он воспринял актёрское исполнение (которое, по сути, тоже ведь было его рук дело, о чём депутат, скорей всего, даже и не догадывался!).

– В сцене под куполом артистку Звонникову в основном действительно заменяла цирковая гимнастка, – услужливо подхватил исполнительный продюсер, – но в двух наиболее сложных кадрах работала наша каскадёрша Лариса Ромова.

– Молодца Ромова! – осклабился Аптекарев. – Да вы все, ребята, молодцы! Ты что скажешь, Мэри?

Мэри Нейл, просияв белоснежной улыбкой принцессы Ташуши, встала с кресла и повернулась к залу, ухитрившись при этом вновь чуть заметно подмигнуть Гордину, который неожиданно для себя самого пришёл в удивительно хорошее настроение.

Вроде бы ничего ещё не произошло, но напряжение вдруг полностью спало. Он внезапно понял, что инвестору материал на этот раз всерьёз понравился и что тот просто не может подобрать правильных слов для его оценки, поскольку они напрочь отсутствуют в его лексиконе (слово «молодцы», очевидно, было наивысшей похвалой в устах депутата). И, поняв это, уверился, что всё теперь пойдёт очень хорошо.

Присутствие же в качестве основного оценщика его работы чернокожей юной красавицы Мэри Нейл придавало всему происходящему ощущение лёгкого фантастического зрелища, некоей условной реальности, то есть того самого жанра, который Гордин так любил и в котором чувствовал себя как рыба в воде. А потому он вальяжно вытянул вперёд ноги, удобно откинулся на спинку кресла и приготовился получить истинное удовольствие от обсуждения.

– Я хочу сказать, – со своим милым английским акцентом, но сохраняя при этом весьма серьёзный тон, начала Мэри, – что мы увидели оч-ч-чень интересное кино…

– Материал, – не выдержав, подсказал Гордин.

– Да, да, материал, спасибо, – одарила его благодарной улыбкой Мэри. – Я думаю, что получится оч-ч-чень интересная фильма, которую оч-ч-чень будет покупать для демонстрация вся Европа и даже Америка. Мне кажется, проблемз, которые трогает эта фильма, оч-ч-чень гуманитариан, как это сказать, оч-ч-чень гуманистические, они равные для всехчеловеков.

– Короче, тебе эта фильма нравится? – перебил своего консультанта откровенно веселившийся Аптекарев.

– Оч-ч-чень нравится, – серьёзно подтвердила Мэри. – И не потому, что я там играла партию, а потому, что оч-ч-чень интересный режиссор.

– Ну что ж, господин режиссор, – усмехнулся Аптекарев, – вы мнение консультанта слышали. Мы обязаны с ним считаться. Так что давайте, – повернулся он к