Происки любви - Владимир Михайлович Алеников

Наконец-то настал этот знаменательный день, когда судьба «Нескончаемых поисков» должна была окончательно определиться. Даже Аптекарев при всём его высокомерии понимал, что больше тянуть нельзя, и в конце очередного телефонного диалога с Речевским клятвенно пообещал, что сегодня он будет обязательно и всё решит. Уж какими соображениями он там руководствовался, определяя своё участие, было совершенно непостижимо, но одно Гордин понимал чётко – все эти колебания и сомнения инвестора не имели ничего общего с качеством представляемого на его суд материала.

Именно это он и объяснял без конца и монтажёру Люсе, и Юре Федорину, и Стрельцову, и даже самому Речевскому. Беда была только в том, что его объяснения, долженствующие успокоить всех заинтересованных лиц, ни в коей мере никого и в первую очередь лично его совершенно не удовлетворяли. Понимая правоту своих доводов, он, тем не менее, тщательнейшим образом готовился к просмотру, по сто раз пересматривая смонтированные сцены и убедительно в который раз объясняя Люсе, сколь бессмысленно нервничать в данном случае, когда, по сути, от них ничего не зависит, сам при этом нервничал чрезвычайно.

Гордин, скорей всего, просто не отдавал себе отчёта в том, что при всём его искреннем презрении к малограмотному нуворишу его на самом деле интересовала реакция инвестора, мнение о снятых сценах. Несмотря ни на что, он сейчас крайне зависел от него, и дело здесь было не в деньгах и даже не в возможности продолжения столь важной для его судьбы картины, а в том, что Аптекарев прежде всего был для него зрителем, первым по-настоящему посторонним зрителем, а кем он там являлся за пределами просмотрового зала, не играло в данном случае никакой роли. И если бы в результате просмотра выяснилось, что материал оставил инвестора совершенно равнодушным, то это и стало бы настоящим сокрушительным проигрышем, причём отказ от финансирования просто дополнил бы подобный провал, о котором и подумать-то было страшно.

Именно поэтому он и поглядывал нервозно на часы, сидя в директорском зале в ожидании Аптекарева, который, как всегда, задерживался.

В зале присутствовали всё те же, включая маленького исполнительного продюсера Марка Рыскина, который считал своим долгом разряжать напряжённую молчаливую атмосферу ожидания рассказами свежих, но при этом малосмешных анекдотов.

То есть анекдоты ещё были туда-сюда, но рассказывал их Марк из рук вон плохо, отчего и так-то не бог весть какой юмор полностью исчезал. Гордин, тихо ненавидя преданного ему администратора за бездарное исполнение, совсем уже было решился вежливо попросить его заткнуться, но тут, на счастье, дверь распахнулась, и в зал величественно ступил Аптекарев в сопровождении неизменной свиты.

Что-то явно положительное происходило в таинственной жизни инвестора, поскольку весь его облик нынче источал жизнелюбие и энтузиазм. Глаза горели, на лице играли обаятельные ямочки, придававшие народному избраннику исключительно благодушный вид.

Нисколько не извиняясь за опоздание, Аптекарев пожал руки Гордину и Речевскому, снисходительно кивнул остальным и, удобно разместившись в кресле, повернулся к директору студии.

– Гурама моего вы знаете, – провозгласил он, чуть кивая в сторону расположившейся рядом свиты, – а консультант по культуре у нас новый, впрочем, вам, наверное, тоже хорошо знакомый, хе-хе.

Только тут Гордин с изумлением обнаружил, что рядом с инвестором сидит его собственная актриса, его принцесса Ташуша, подданная английской короны, чернокожая дебютантка Мэри Нейл, на которую он в полутёмном зале не обратил поначалу ни малейшего внимания.

– Мэри, скажи людям «здрасьте»! – снова хихикнул инвестор, отчего Виктора просто передёрнуло.

Мэри послушно одарила каждого из присутствующих милой белозубой улыбкой, причём Гордину ухитрилась едва заметно подмигнуть, чуть покосившись при этом на своего самодовольного спутника.

«Не робейте, Виктор Борисович, – означало это подмигивание. – Я по-прежнему ваша актриса, хоть и вынуждена сейчас общаться с вашим диким новым русским».

Впрочем, времени обдумать как следует появление нового консультанта и все дивиденды, которые можно было бы из этого извлечь, уже не оставалось.

Тусклый свет в зале окончательно погас, экран засветился, и его любимый Саня снова оказался в цирковом закулисье, где он, как обычно, навещал своего лучшего друга Тошу.

Глава двадцать седьмая

Фильм «нескончаемые поиски любви». Циркачка

Саня любил этот особый запах, в котором смешивались люди и животные, любил это щёлканье бича, рычанье и крики, доносящиеся с манежа, где шла репетиция, – короче, всю эту неповторимую цирковую атмосферу, суть которой, несмотря на тяжкий повседневный труд, состояла в постоянном предвкушении праздника. Он уже второй час околачивался рядом с Тошей, хотя ему уже давно следовало быть в редакции.

Сам Тоша последние минут пять пристально всматривался в своего любимца – удава Ваню, который, в свою очередь, не проявлял ни малейшего интереса к кормильцу и пребывал в своём привычном состоянии затяжной дремоты.

– Плохо стал кушать, – озабоченно пожаловался другу будущий дрессировщик. – Боюсь, не заболел ли? Видишь, какой-то он нерадостный?

– Есть немного, – неуверенно подтвердил Саня, решительно не заметивший ни малейших перемен в поведении или облике удава. – Может, ему гулять надо?

– Да нет, – покачал головой Тоша, – он по хозяину скучает. Ну, и по манежу, конечно. Он ведь уже вторую неделю свой номер не работает. С тех самых пор как Брандовский уехал.

– А где он, этот твой Брандовский?

– В Грузии, где же ещё. Мать хоронит. Она же у него грузинка. Ты же слышал, он до сих пор с акцентом разговаривает. Это у него папа чистый русак, к тому же ещё и рыжий. Он поэтому и сам такой рыжий, – охотно объяснял Тоша. – А папа его раньше альпинизмом занимался, перевалил однажды через Кавказский хребет, ну, там, в горах, его маму и встретил. Потом, я так понимаю, еле ноги унёс, во всяком случае, Петя рассказывал, что папа уже больше там никогда не появлялся.

– А мать что же?

– Ну, когда выяснилось, что она беременная, её сначала чуть камнями не забили, но она так и не выдала, кто отец. В общем, в конце концов вышла замуж за другого. Или её заставили, я уж не знаю. У Пети там полно сводных братьев и сестёр. А Петя, когда подрос, сам сюда в Москву приехал и его здесь разыскал. Отец ему тут помог в эстрадно-цирковое поступить. И Петя потом фамилию его взял, когда выступать начал. Он же на самом деле Харахадзе был, а вовсе не Брандовский. И не Петя он раньше был вовсе. Это его твой Волик Петюней прозвал. Так он в результате Петром и остался. Сначала просто в афише писал, а потом уже и сам привык. Я только забыл, какое у него имя было. Что-то очень грузинское. Типа Ираклий. Короче, он