Происки любви - Владимир Михайлович Алеников

Виктор ошарашенно разглядывал своего оператора. Вот это была новость так новость. И как это он пропустил, не увидел, что с ним творится? Он так привык к Стрельцову, к тому, что он, само собой разумеется, является частью его фильмов, проектов, идей, что ему и в голову не приходило, что у того может быть своя собственная, отдельная от него жизнь, которую он может планировать и менять, совершенно не сообразуясь с его, гординскими, планами.

– Дай-ка мне тоже сигаретку! – попросил Виктор.

Теперь они курили вдвоём, каждый молча обдумывал сказанное.

– Ну и что ты там будешь делать? – прервал в конце концов молчание Гордин.

– Посмотрим, – пожал плечами Стрельцов. – Я же не на Аляску собираюсь, а в Голливуд. В самый, можно сказать, центр. Ты же сам мне говорил, что я оператор от бога.

– Ну, говорил. Только знаешь…

Виктор замялся, пытаясь подобрать правильные, не обидные для оператора слова. Тот, однако, не дал ему их произнести:

– Можешь не продолжать. В смысле, что там таких, как я, хоть пруд пруди… Это я понимаю. Но я готов. В смысле рискнуть готов. А вдруг у меня получится? Ты такого не допускаешь?

– Ну почему же, может, тебе и повезёт. Просто это очень трудно. Конкуренция там сумасшедшая.

– Я знаю. Помнишь этого продюсера, с которым Нонна Поглазова приезжала, Роберта Мартина?

– Конечно.

– Он, когда посмотрел те пробы, которые мы сняли, ну, всю эту сцену с Екатериной, подошёл ко мне и сказал, что то, как я снимаю, это, как он выразился, просто фантастика. Ну он, видимо, имел в виду ту длинную панораму, которую я с рук снял, через все эти детальки и так далее. Он сказал, что он такого никогда не видел, что у них это только с применением специальной техники делается…

– Так это поэтому, когда я отказался от картины, ты согласился её снимать с любым новым режиссёром?

– Ну, в общем, да. Хотелось вырваться. Мы уже на эту тему с тобой объяснялись, давай не будем по новой. Короче, он мне потом, когда всё лопнуло, перед отъездом карточку свою дал, сказал, что если я когда-нибудь попаду в Голливуд, чтобы обязательно его нашёл, что у меня работы будет полно, он гарантирует.

– Ну что ж, бог в помощь. Тем более раз господин Мартин гарантирует.

Снова повисла пауза, на этот раз нехорошая. Оба сосредоточенно курили, не глядя друг на друга.

– Так ты что, уйдёшь с картины? – вдруг осознал Виктор. – Бросишь фильм?

– Ну, во-первых, я ещё не завтра уезжаю, – не сразу ответил Стрельцов. – У меня ещё даже приглашения нет. А потом неизвестно, сколько визы ждать. Если её вообще дадут. Так что посмотрим… Пока что я здесь. А что вообще происходит с фильмом?

– Ждём. В ближайшие дни будет просмотр, тогда всё и решится. Я надеюсь, что всё будет нормально.

– Тогда и поговорим. Я в любом случае тебя бросать не собираюсь. Я же не от тебя ушёл. Так что не волнуйся насчёт картины. Доснимем.

– Спасибо.

– А ты доделал все эти сцены с княжной?

– Ага.

– Ну и как?

Виктор усмехнулся:

– Я думаю, Оля твоя будет очень довольна. Хотя тебе теперь, должно быть, всё равно.

– В принципе да, но всё-таки любопытно. Расскажи подробно, что ты сделал.

Гордин покосился на друга. Он хорошо знал своего оператора, тысячи раз наблюдал его.

Судя по тому, что глаза у Стрельцова вспыхнули, ему всё ещё было далеко не всё равно, как именно будет выглядеть на экране Оля Изюмова.

Глава двадцать пятая

Мобильные телефоны

Она сидела в кресле, полуобнажена, пока в тени дрожали, прикасаясь к полу, её ступни, её ступни.

После студии, не заезжая домой, он купил букет изысканных белых лилий и поехал к Олесе. Ему было совершенно необходимо хотя бы просто посмотреть на неё, вдохнуть её запах, ощутить её, как писал Бунин, лёгкое дыхание.

Во-первых, он не видел её уже очень давно, целую вечность, со вчерашней ночи. Во-вторых, он находился в совершенно смятённых чувствах, поскольку не привык и не хотел врать, тем более Любе, которая по-прежнему была неотъемлемой частью его жизни.

Он поймал себя на том, что ещё и потому так яростно сражался со студентами сегодня, обвиняя в коварстве злосчастную Лику, что на самом деле хотел услышать доводы за, то есть оправдывающие измену.

Ничего утешительного он не услышал, единственным его оправданием была она сама, её чудная, почти детская улыбка, её особая, чуть картавая манера речи, её нежные маленькие руки и многое другое, что вкупе и составляло это неожиданное, совершенно смутившее его жизнь явление под названием Олеся.

Поэтому он и мчался к ней теперь, чтобы хоть немного успокоить взбудораженную совесть, чтобы запастись силами для дальнейшего, абсолютно пока туманного существования. Смутно он понимал, что обрекает себя на что-то страшное, гибельное, что чем дальше, тем меньше шансов будет у него найти какой-то более-менее приемлемый выход из этой ситуации, что так или иначе она разрушит его.

Он понимал, но не принимал это, равно как не принимал и мысль о том, что Олеся и Люба – два взаимоисключающих понятия, и оттого ему мнились какие-то не очень внятные сцены в этом спешно импровизируемом сценарии его будущей двойной жизни. В этих сценах он покупал Олесе квартиру, она заканчивала институт, рожала ему детей, и быстро подросшие дети каким-то образом в конце концов знакомились с Любой, Люба же, умилившись их схожестью с ним, всё ему прощала и брала Олесю под своё крыло, и всё тем самым утрясалось, ко всеобщему удовольствию, и все жили дружно и счастливо.

Много вопросов, правда, оставались неясными, как, например, откуда возьмутся деньги на покупку квартиры и содержание второй семьи или как именно ему удастся жить на два дома и как долго и тому подобное. При этом, если на первый вопрос он не совсем уверенно отвечал себе, что будет снимать фильм за фильмом, за которые платить ему будут всё больше и больше (хотя на сегодняшний день его единственным доходом была скудная институтская зарплата, и если бы не Люба, то вообще непонятно, как бы он жил!), то все остальные вопросы были настолько сложными и мучительными, что думать о них было решительно невозможно.

Ясно было только одно, необходимо было срочно увидеть Олесю, и тогда всё бы постепенно прояснилось само по себе.

Олеся встретила его в запахнутом ситцевом домашнем халатике. Она делала генеральную уборку в квартире, светлые волосы смешным пучком торчали над головой. Ничего в её облике даже близко не напоминало профессиональную работницу эротического салона. Она казалась сейчас маленькой девочкой-школьницей, с прекраснодушными надеждами