Происки любви - Владимир Михайлович Алеников

Всё это вызвало у него прилив особой нежности, он обнял её, долго не отпускал, вдыхая знакомый запах, покрывая её лицо быстрыми бесчисленными поцелуями.

– Я соску-у-училась, – протяжно шептала Олеся ему в ухо, отчего по всему телу пробегали мурашки и сладостная, уже знакомая ему истома обволакивала его, погружая в блаженное, ранее никогда не испытываемое им состояние.

Правда это её «соску-у-училась» на секунду вернуло его к Любиному «соскучилась», прозвучавшему прошедшей ночью, но только на секунду, и тут же это воспоминание исчезло, испарилось безвозвратно, потому что время останавливалось, мир переставал существовать, и в этом ином измерении, в котором он оказывался, все мучавшие его проблемы становились легкоразрешимыми, и было даже непонятно, отчего он так долго не мог найти какого-то выхода, когда вот он, выход, – в этих томных лёгких прикосновеньях, в этом страстном, сводящем с ума шёпоте и шёлковой тёплой коже.

Незаметно они оказались лежащими на поскрипывающей тахте, халатик её уже давно валялся на полу, и Виктор, ухитряясь не отрываться при этом от её мягких губ, судорожно освобождался от мешавшей ему одежды.

Именно в эту секунду откуда-то издалека раздался непонятный раздражающий звук. Он назойливо повторялся, становясь всё громче и возвращая их к этой жизни, до тех пор, пока не стало ясно, что это звонит телефон, а ещё через мгновение обнаружилось, что это её мобильник, и Олеся, с лёгким стоном отлепившись от него, ловко выскользнула из его удерживающих объятий и, босиком перебежав комнату, взяла трубку.

– Не отвечай! – успел крикнуть Виктор, но это уже было пустое, он не мог ничего остановить.

Она мотнула головой, нажала кнопку и сказала: «Алло».

Он лежал и смотрел, как она слушала, как постепенно менялось выражение на её лице, темнели глаза.

– Хорошо, – в конце концов сказала она, посмотрев на лежащие рядом на столе часики, – я буду. Пока.

Это было всё, что она сказала, но мир уже полностью изменился. Та особая атмосфера чуда и покоя, в которую он провалился, когда вошёл, улетучилась напрочь.

Он непонятно почему лежал полуодетый на чужой смятой постели в чужой квартире и смотрел на эту незнакомую девушку, быстро сновавшую по комнате, ничуть не стесняясь своей наготы.

– Что случилось? – спросил он, хотя прекрасно понял, что именно случилось.

– Меня вызывают на работу, – коротко ответила она.

Даже голос её звучал теперь по-другому, бесстрастно и чужеродно, без малейшей узнаваемой нежной нотки. Голос этот воздвигал почти непреодолимый барьер. Она как бы ограждалась от него, от возможности вновь расслабиться и погрузиться в то безмятежное безвременье, из которого они только что вынырнули.

– Ты же не должна была сегодня работать.

Она пожала плечами:

– Не должна была. Но меня вызвали. У нас никогда не знаешь.

– Что так срочно?

Вопрос был дурацкий, явно демонстрирующий всю его беспомощность, но, ненавидя себя за это, он, тем не менее, не мог его не задать.

– Особый клиент приедет, – пояснила Олеся, усаживаясь на пуфик около дешёвого трюмо, оставшегося в наследство от владельцев квартиры, и придвигая к себе ящичек с бесконечным количеством всевозможных склянок и тюбиков. – Он меня заказал.

– Ты что, «скорая половая помощь»?

– В каком-то смысле, – горько усмехнулась она.

Продолжать валяться на постели в непотребном виде было по меньшей мере глупо.

Гордин встал, привёл себя в порядок, подвинул стул и уселся рядом с ней, глядя, как меняется её лицо по мере того, как она умело наносит на него всевозможные тени и краски. Оно постепенно превращалось в подобие застывшей маски, полностью скрывавшей под собою ту юную девочку, которая встретила его в дверях полчаса назад.

Ему стало безумно жалко её.

– Не ходи! – отчаянно попросил он.

– Я не могу, – ответила она, даже не взглянув на него, поскольку была сильно занята раскрашиванием ресницы над левым глазом.

– Не ходи, я прошу тебя! – повторил он настойчиво.

На этот раз она опустила руки и повернулась к нему.

– Давай не будем, Витя! – сказала она тихо, но вполне твёрдо. – Я не могу не ходить, потому что мне, извини, кушать нужно.

Ты же мне ничем помочь не можешь, правда? Так что давай лучше не начинать. Это моя работа. И потерять я её не хочу, я её с трудом получила. А я её потеряю, если не пойду. Знаешь, сколько желающих на моё место?! Это же тебе не на улице в подворотнях мёрзнуть ночь напролёт, а потом неизвестно куда и с кем ехать за копейки, а в нормальном месте, с охраной, без риска… Здесь ничего не поделаешь, Витя. Если ты меня сейчас взбудоражишь, раздёргаешь, только хуже будет. Причём нам обоим. Так что лучше сиди тихо и молчи. А не можешь, так лучше уйди. Честное слово.

Высказав всё это, она опять отвернулась и, покончив с левым, спокойно приступила к раскрашиванию правого глаза.

Виктор угрюмо молчал, переваривая сказанное.

В принципе она была права, он ничем ей помочь не мог. Потому что помочь ей можно было только одним – деньгами. А денег-то у него и не было. И вообще, как он мог взять на себя ответственность за это столь юное и уже столь израненное существо, когда он сам, по сути, понятия не имел, что с ним будет завтра…

Потому что единственным его тылом, если быть по настоящему честным с самим собой, была Люба. Это Люба залечивала его раны всякий раз, когда он проигрывал очередной бой, и давала ему силы ввязаться в новый. Люба, которая уверена, что он сейчас мучительно трудится над новой сценой…

Так что она права. Надо сидеть и молчать в тряпочку. Но это, к сожалению, тоже было невозможно! Смириться с тем, как у него на глазах она готовится ублажать какого-то богатого ублюдка, он был, безусловно, не в состоянии…

Неожиданно гулко застучало сердце.

Он услышал этот стук. Волна болезненной ревности захлестнула его.

– Давай я найду тебе другую работу, – предложил он глухим голосом.

– Давай, – всё с тем же убивающим его спокойствием согласилась она. – Как только найдёшь, я эту работу и брошу. Только я тебе напомню, что, во-первых, у меня никакой специальности нет, и образования тоже, во-вторых, у меня московской прописки нет, так что никто меня никуда не возьмёт, а в-третьих, ты не забывай, что у меня на шее мама, которая еле концы с концами сводит, бабушка и братишка.

По мере того, как она говорила, голос её звенел всё сильнее, глаза влажнели.

– И вообще, где, по-твоему, я ещё столько заработаю?! – с отчаянной злостью выкрикнула она. – Официанткой, что ли? Там, где меня могут взять официанткой, я и десятой доли не получу того, что здесь зарабатываю. Уж поверь мне, я через всё это прошла уже. На сто или даже двести долларов в месяц я никуда не пойду. Потому что не проживу. Я больше