Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Приходит в голову и другое. Претерпеть столько горя – потерять мужа, расстаться с любимой школой, покинуть город, квартиру – и ничем не отплатить Фаягуль! Что же это такое? Неумение бороться за своё счастье или полная растерянность? Женщина, как бы она ни была мягкосердечна в обычной жизни, бывает способна на удивительные поступки, только бы не отдать ненавистной сопернице своё счастье. А Гаухар почти безропотно уступила, покинув и Казань, и квартиру, бросив большинство своих вещей.

Со стороны могут подумать, что она сама провинилась в чём-то, потому и с глаз долой. Но ведь у Гаухар совесть чиста, она не виновата перед мужем.

Скорее всего, тут имела решающее значение профессия Гаухар. Учительница, воспитательница молодого поколения – и вдруг такие сплетни, пересуды. Тут и невиноватая скроется, только бы на неё пальцем не показывали. Ведь сплетня наделена свойством быть бессмертной и неуязвимой: сколько ни опровергай, от неё всё равно что-нибудь останется, а то, пожалуй, и прибавится: «Ага, опровергает, оправдывается, – значит, чувствует за собой вину». И молчать тоже не легче: «Ага, молчит, – значит, сказать нечего». Но ведь в школе было кому заступиться за Гаухар. Стоило ей не уйти из школы – и сплетники были бы обезоружены. По их же логике можно было так рассудить: не ушла, – следовательно, ни в чём не виновата, нечего ей и бояться.

Если уж разбираться подробно, это только кажется, что ушла без борьбы. Она боролась и отстояла свою независимость, защитила своё достоинство! Эти качества остались при ней. Но вот беда – осталось в сердце и чувство к бывшему мужу.

Да, она не перестала любить Джагфара. И когда нечаянно у неё мелькала прежняя мысль: «Джагфар попал в силки коварной женщины, запутался, его загубили старые предрассудки, он хотел превратить жену в рабыню, а я, жена, не сумела помочь ему», – в эти минуты незажившая рана вновь начинала кровоточить и нестерпимая боль разрывала сердце. Она защитила себя, ушла, но теперь уж решительно никто не сумеет помочь Джагфару.

И снова Гаухар разжигала в себе губительную надежду. Может быть, время поможет ему. Рано или поздно он поймёт ошибку, затоскует, раскается перед своей Гаухар. Она готова ждать этого просветления в душе Джагфара, оставаясь по-прежнему верной ему. Именно поэтому она и не захотела в своё время как-то отомстить Фаягуль: ведь это бросило бы тень на Джагфара.

Очень рискованной оказалась эта на редкость благородная женская преданность и человечность. Она носила в душе эти чувства, словно взведённую гранату в кармане, наивно завёрнутую в платок. Она шла и на этот страшный риск. Здесь ярко проявились одновременно сильные и слабые стороны женской натуры. Риск, даже удачный, никогда не проходит бесследно. И Гаухар расплачивалась болями сердца и неугомонной тоской.

* * *

…Если не оборвать такие мысли, им не будет конца.

Вот уже и стемнело, надо бы встать и включить свет. Но Гаухар не хочет сдвинуться с места. К тому же темнота не мешает думать. Если бы можно было, она пошла бы сейчас к Джагфару. Он понял бы Гаухар, должен понять… и раскаяться.

Гаухар по возможности избегала оставаться вот так наедине с собой – слишком уж глубоко можно было погрузиться в горестные воспоминания. А главное – в мыслях своих она невольно начинала искать лазейку, чтобы легче было оправдать Джагфара. Всю вину за своё несчастье хотелось свалить на Фаягуль и Дидарова – они, мол, коварно запутали в сети Джагфара.

И всё же она не удержалась сегодня, дала волю своей слабости, постаралась всячески выгородить Джагфара. А ему-то что до этого? Он, наверно, и не вспоминает о жене.

Хорошо, что тётушка Забира недолго засиделась у соседки.

– Ой, как темно в комнате, точно в могиле! – Забира включила свет, прихрамывая, подошла к углу, где стояла кровать Гаухар, распахнула занавеску. – Батюшки, что ты сидишь впотьмах, дочка? Ведь, говорят, потёмки из комнаты переходят в душу.

– Я что-то задумалась, – слабо улыбнулась Гаухар.

– Если даже думаешь, всё равно не сиди в темноте, – наставляла Забира. – Видишь, я зажгла свет – сразу веселее стало.

– Посиди со мной, тётушка Забира.

– Спасибо! – Забира присела на стул возле столика, что был приставлен к изголовью кровати, кивнула на кувшин с цветами: – Э-э, смотри-ка, как распушились, они долго не завянут.

– Это цветы любви, тётушка Забира, – опять улыбнулась Гаухар, – потому они и живучие.

– Наверное, так и есть. А ты, Гаухар, при таких-то цветах сидишь, как сирота, подперев щеку.

– Да уж, видно, невесёлой родилась. Извини, тётушка Забира.

– Передо мной ты ни в чём не виновата. А вот красоту свою губить нехорошо. Что останется тогда? Человек не живёт дважды. Прожитый день не вернёшь назад.

Гаухар обняла свою заботливую хозяйку.

– Пристыдила ты меня, тётушка Забира! Что ж теперь делать? Значит, заслужила…

Забира смутилась:

– Ну-у, ты скажешь, Гаухар! Болтаю всякую чепуху, а ты всерьёз принимаешь.

– Правильно, всерьёз принимаю. А как же иначе? Надо учиться народной мудрости.

Эти слова пришлись по душе женщине.

– Мой покойный муж часто говаривал: «Чтоб бусы не порвались, нанизывай их на крепкую нитку. Неосмотрительные люди много порвали бус. Пусть другие запасаются крепкими нитками». Поняла, Гаухар, в чём тут смысл?.. Ладно, лишнего наговорила я. Пойду-ка, разогрею самовар, в горле пересохло, неплохо промочить немного перед сном.

Забира вышла в общую горенку, за ней последовала и Гаухар. Здесь было светло, уютно. Серый занавес, погружавший всё вокруг в сумерки, теперь словно ветром распахнуло. Гаухар оживилась и, пока Забира хлопотала на кухне, накрыла стол. Вскоре на белой скатерти засверкал начищенный самовар. Сперва он молчал, будто осваивался, потом засвистел, замурлыкал свою песенку.

– Слышишь? – обратилась тётушка Забира. – Слышишь, как распелся?

– Замечательно поёт!

– Ой, даже за сердце берёт! – растрогалась Забира. – Батюшки, затих! Да чего ж ты? Ну спой ещё что-нибудь!

Обе женщины помолчали в ожидании, но самовар заглох.

– Кончилась песня! – вздохнула Гаухар.

– Нет же, нет! – запротестовала Забира. – Я свой самовар знаю. Ты повернись ухом к нему – где-то там, внутри, ещё чуть посвистывает.

– Ты, тётушка Забира, такая неунывающая. Смотрю я на тебя – и сердце радуется. Право слово!

Забира распустила под подбородком узел белого в розовую крапинку платка, завернула концы и повязала по-татарски на затылке, – верно, ей жарко стало.

– Э-э, Гаухар, нашла за что хвалить! Что верно, то верно, я смолоду не могла терпеть тех, кто всю жизнь