Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Когда-то у Забиры-апа были и муж, и свекровь. Муж не вернулся с войны, свекровь умерла в прошлом году. Тётушка Забира от рождения прихрамывала на правую ногу, вторично выйти замуж ей не привелось. Домик у неё всё же не настолько вместительный, чтобы можно было пустить семейных квартирантов.

Гаухар переселилась к Забире. Удобств в домике, конечно, никаких. Всё на виду, – прямо из кухни, где обитала хозяйка, входишь в комнату Гаухар, за ситцевой занавеской стоит её койка. Но квартирантке нравится у тётушки Забиры, где чувствуешь себя просто, непринуждённо, а хозяйка довольна квартиранткой: нос не задирает, уборкой в доме не брезгает, за что ни возьмётся, всё у неё спорится. Только уж очень часто задумывается, словно что-то ценное потеряла и не знает, где искать. Иногда часами грустит, глядя куда-то в пространство, даже поесть забывает, если не напомнит Забира.

– Очень чудную ты привела мне жиличку, душенька Бибинур, – как-то сказала тётушка Забира, встретив на улице директора школы. – Прямо ума не приложу, как понять её.

– Беспокойная, что ли, или капризная? – недоумевала Бибинур. – Вроде не замечала ничего такого.

– Нет, нет, она тихая, порой и голоса не слыхать. Всё думает и думает… Тоскует о ком или горе какое случилось… Ну точно птица со сломанным крылом, ей-богу!

Хотя Бибинур-апа и знала о несчастье Гаухар, она не сочла нужным сообщить об этом ненадёжной на язык Забире.

– Разве может человек жить без дум на белом свете, тётушка Забира? Не обращайте на это особого внимания, со временем всё развеется, – сказала Бибинур и поспешила распрощаться.

«Человек, конечно, так устроен – от забот и горя ему не уйти. Горе – оно не смотрит, стар ты или молод», – рассуждала тётушка Забира, отгоняя хворостиной от своего огорода чужих гусей.

– Эй, куда вас понесло? Убирайтесь подобру-поздорову!

Нынче выходной день. Как тут усидишь дома! Вчера лениво моросил дождь, а сегодня так ясно, тепло и тихо, разве удержишься от прогулки за город или по реке. Пароходы полнёхоньки пассажирами, как в летнюю пору, далеко раздаются то звонкие, то басовито-хриплые гудки. Вон как протяжно залился пароход, – наверно, подходит к пристани, требует, чтоб готовили чалки, сходни. А этот, должно быть, отчаливает – дал два коротких гудка, один более длинный. Нет, хотя Забира и прихрамывает, она в такой день не усидела бы дома, если б её не держало за полу хозяйство – куры, гуси, коза, две овцы.

Подойдя ближе к своей избе, прикорнувшей у самого оврага, Забира невольно бросила взгляд на её фасад. Гаухар по-прежнему сидит у среднего окна, опершись локтем о подоконник, и смотрит куда-то на улицу, но вряд ли что видит. Когда Забира уходила по хозяйству, жиличка сидела на этом месте и до сих пор, кажется, не шелохнулась. Забира вздохнула, покачала головой. Звякнув щеколдой калитки, вошла во двор. Куры с клохтаньем бросились навстречу ей: они знают – в курятнике стоит приготовленная для них варёная картошка. Но дверь туда закрыта и без помощи хозяйки невозможно проникнуть сквозь эту окаянную преграду. Забира вытащила деревянный засов, распахнула дверь.

– Клюйте, хохлаточки, клюйте, милые, – приговаривала она, – да чтоб каждая снесла завтра яичко.

На крылечке, обращённом во двор, показалась Гаухар.

– О, голубушка, – нараспев заговорила Забира, – ты что же это сидишь дома в такой день? Разве не знаешь, что бабье лето короткое?

– Что-то не хочется никуда, тётушка Забира. А потом Миляуша обещала зайти.

– Уж очень денёк-то хорош, Гаухар. В такие дни даже старухи вроде меня молодеют, о молодёжи и говорить нечего.

Гаухар промолчала. Может, подумала: «Что я могу ответить на справедливые слова хозяйки?» А возможно, и не услышала ничего. Гаухар недолго постояла у калитки и, убедившись, что не видать Миляуши, вернулась в дом. Опять подошла к открытому окну – и глазам своим не поверила: на подоконнике лежат цветы. Кто положил, чья добрая рука? Быстро высунувшись в окно, Гаухар оглядела улицу. Ах, вон оно что!..

Вдоль домов бежит, торопясь повернуть за угол, мальчик явно дошкольного возраста. А с другой стороны улицы машет ему рукой примерно тех же лет девочка, Гаухар растроганно улыбнулась. «Гляди-ка, неужели эти малыши каким-то путём узнали, что здесь живёт учительница? Но я же ещё ничем не заслужила такого внимания». Впрочем, кому дано исчерпывающе знать детскую душу и кто сумеет доказать, что в ней нет ничего неожиданного?.. Это маленькое событие показалось Гаухар очень значительным. Ведь она ни у кого здесь, кроме как у Бибинур, ещё не бывала, её почти никто не знает. Даже Миляушу она ни разу не навещала, только ещё собирается. А ребятишки – вон они какие! В дом не решились зайти, положили цветы на подоконник. Возможно, их подослал кто-то повзрослее? Тоже вроде бы некому. Всё это очень интересно! Смотри, какие красивые, душистые цветы! Гаухар снова и снова вдыхала их аромат. И, должно быть, первый раз после приезда в Зелёный Берег радостно, открыто улыбнулась. И в комнате словно посветлело. Она налила воды в кувшин и поставила цветы на стол.

В эту минуту во дворе послышался весёлый голос Миляуши. Гаухар вернулась на крылечко. Миляуша, обняв тётушку Забиру, допрашивала:

– Гаухар-апа дома? Что она делает? Скучает?

– Дома, дома, доченька. А что делает, сама посмотри. Да развесели немного мою жиличку. О чём-то всё думает и думает…

– Не дам ей скучать! Не дам, милая тётя Забира! – со смехом повторяла Миляуша. Увидев на крылечке Гаухар, воскликнула: – Смотрите, Гаухар-апа, как замечательно на улице! Кто же в такое время сидит дома!

– Правильно, дочка, правильно! – вторила Забира. – Я и сама говорила ей. Да не слушает. Ты сведи её на берег реки, пусть поглядит, какая там красота!

– Именно это я и собираюсь сделать, тётушка Забира!

Точно коза, Миляуша двумя-тремя прыжками преодолела ступеньки крыльца. Скороговоркой пропела куплет какой-то песенки. Через сени метнулась на кухню, потом в комнату Гаухар. И сразу же увидела на столе кувшин с цветами.

– Ух, до чего хороши!

Наклонилась, понюхала. Вскинув голову, заметила на стене акварельный этюд.

– Батюшки, уж не ты ли рисуешь?! – В забывчивости она впервые обратилась к Гаухар на «ты».

– Чего тут удивительного, если даже рисую? – мягко ответила Гаухар. – Вот цветы, действительно…

Вероятно, она хотела сказать: «Вот цветы, действительно, заслуживают удивления». Но Миляуша со свойственной ей нетерпеливостью перебила:

– Да разве человек, умеющий рисовать, имеет право отсиживаться дома в такой день? Пошли, одевайся! Я знаю здесь одно местечко – сущий рай, как говорят старики. Вот уж