Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

Толстяк полюбопытствовал, что он подразумевает под этим словом. Рэй и Банджо с усмешкой переглянулись.

– Это слово на языке черных масонов, – сказал Рэй. – Но я не против ввести вас в круг избранных, если Банджо не возражает.

– Валяй, – сказал Банджо.

– В Штатах мы, негры, пользуемся своими собственными смешными словечками – вместо занюханных расхожих фраз, – объяснил Рэй. – Мы часто прибегаем к ним, когда оказываемся среди белых и не хотим, чтобы те понимали, о чем мы говорим, особенно если тема деликатная – или между представителями разных рас вообще не принято ее касаться. Например, у нас есть выражения «белое отребье», «получерный», «юшка», «перебежчик», «хужер» и так далее – какое словцо ласковое, а какое невеселое. И словарь постоянно пополняется: мы придумываем новые выражения, как только у белых войдут в обиход прежние. «Кельточки» – это я уже тут подцепил, в Марселе. Думаю, Банджо притащил сюда это словцо – оно и прижилось. Не знаю, связано ли оно как-то со словом «кельтский».

– Не думаю, – сказал толстяк. – «Кельты», «кельтский» – это всё настоящие слова, так говорят про всё шотландское.

– А, так вот откуда это у Банджо. Он ведь жил в Канаде.

Все пошли в «логово» Банджо, пили и танцевали.

Американец присоединился к ним уже совсем поздно, сильно обеспокоенный судьбой своего младшего товарища. На Бомжатнике к нему прибился швед-попрошайка и рассказал, что видел его друга на Жольет, пьяного вдрызг, – тот садился в такси с парой сутенеров, вид которых не сулил ничего хорошего. Американец сразу же отправился в отель на Жольет, а потом обшарил все бары в округе, но так и не сыскал никаких концов.

На следующий день молодой американец нашелся: его ободрали как липку, забрали одежду и, оставив взамен одну только грязную набедренную повязку, запихнули в какой-то товарняк на пустынной набережной на задах Жольет. Столь безжалостным и стремительным было это превращение в дикаря, что американец долго еще потом приходил в себя.

XVII. Разрыв

Когда рассвет, расставляющий всё на свои места, занялся над Канавой, Рэй покинул остальных и, пошатываясь, поплелся по Жопному проулку на поиски своей комнатушки. Денгель и Имбирёк ушли еще прежде него, в полусне стукаясь друг о друга головами. Мальти растянулся в уголке под столом. Хозяин бистро помог ему подняться в комнату. Банджо набрался так, что весь натянулся, точно барабан, но продолжал пить и играть, будто всё еще только началось. Лопух устал, но лихая беззаботность друзей будоражила его, и, не желая отставать, он крепился, не засыпал. Бродяги-джентльмены попытались было уговорить Рэя двинуть вместе с ними в одно круглосуточное кафе на Каннебьер и закатить грандиозный завтрак, но он отказался. Всё, что Рэю требовалось в ту минуту, лечь где-нибудь и передохнуть.

Он шел по Жопному проулку – и кругом не было ни признака жизни. Все лачуги, все кафе были закрыты. Ни кошки, ни собаки – никто не рыскал по тротуару. От груд мусора в сточных ямах исходил какой-то странный болезненный запах, и в его отуманенном вином мозгу рождалась неприятная иллюзия, будто его посадили на карантин. Этот странный запах он подмечал в Канаве уже не в первый раз и никак не мог определить его источник. Большая больница была далеко, на самой вершине холма. Запах не мог идти оттуда, рассуждал Рэй, ведь он столько раз гулял там, как раз под больницей, и ничего такого не чувствовал.

Голова у Рэя раскалывалась от дикой боли – казалось, внутри кто-то бьет в гонг, а разум словно плутал в лабиринте, самому себе назло. Многие недели он провел в бездумном безделье и пьянстве; в сердце у него жила поэма, в голове роман, и то и другое взывало к нему, требовало его внимания, а он затворял от них сознание. Причин бездействовать у него не было – и всё же он бездействовал.

Он не мог уснуть, хотя очень устал. Похмельный фейерверк в голове не давал ему забыться. Он прекрасно сознавал, каким идиотством была эта попойка, да еще и после кино. Так мешать одно с другим – чего он ждал? Стоило забыться – и тут же его будил какой-нибудь осколок дневного яркого впечатления, словно бы подлинное его «я» не желало засыпать.

Сон-бесенок водил его за нос, и всё равно отдохнуть было так хорошо, что он и не понимал, сколько уже пролежал вот так, покуда в комнату не ввалился Банджо и не поинтересовался, уж не собирается ли Рэй проспать всю ночь, после того как спал весь день.

– Впрочем, можешь спать хоть до Второго пришествия, – заявил Банджо. – Я уезжаю от вас от всех. День-два – и Биот!

– Какой еще Ибиот и с кем ты туда поедешь? Ты сам идиот, ты в курсе?

– Нет уж, я поеду в настоящий Биот, вверх по побережью, туда, где собираются все самые роскошные чуваки.

Рэй сразу догадался, что это толстяк предложил Банджо поехать с ними, и сказал:

– Оставайся-ка ты лучше в Марселе. Толку тебе не выйдет с этими людьми. Ничего хорошего не получится.

– Но и плохого ничего, дружище. Да я всю жизнь в дороге, так же как и ты, я ко всему готов.

– Куда они тебя везут?

– В Ниццу, в Монте-Карло, на какие-то тамошние курорты. Не плевать ли, куда именно. Но я поеду, а ты не дрейфь. Пока я не вернусь, друг мой, придержи мое местечко в Жопном проулке.

– Жопный проулок у тебя в заднице. Ты круглый дурак, что согласился. А оркестр? Всё, наигрался?

– Оркестр! На черта ты сейчас про него вспоминаешь? Да в этом мире столько других прекрасных вещей – ты сам первый выбросил бы из головы этот оркестр! Как и я, как и кто угодно. Если уж на то пошло, приятель, вот я как раз нашел нужных людей, они-то и помогут мне с оркестром.

– Не смеши мои черные тапочки! С этими людьми ты будешь купаться в выпивке – и всё, и если уж этим заниматься, то лучше в Канаве, чем там, куда ты настропалился. Они самим себе не в состоянии помочь, не то что тебе. Ты думаешь об оркестре – а они ни о чем не думают. Не хотят. Я точно знаю, не к добру это, если ты с ними поедешь. Жалею, что познакомил тебя с ними.

– Да ладно, приятель, какая муха тебя укусила? Завидуешь, что они подцепили меня, а не тебя?

– Какой же ты болван. Он хотел меня взять с собой, а когда я отказался – пригласил тебя. Я знаю этот народ. Я и выносил бы их куда лучше, чем ты – наклюкаешься, сделаешься милым бессмысленным дурачком, и