Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

Человек этот был тучный, вида бесстрашного – неутомимый путешественник, которому любая страна в мире была в радость, только бы всеми этими скверными революциями там не пахло. Рэй уже слышал кое-что об этом человеке – вещи странные, а потому нежданная встреча его взволновала. Поговаривали об оккультных обрядах, о варварских сатурналиях, о щелчках хлыста, задающих ритм ночному празднеству. О том, как летние дома превращают в костры, ради того чтобы в темную ночь подсветить, сделать видимой красоту ландшафта. Этот великолепный исполин, подобный вывезенному из Африки телохранителю марокканского султана, из-за своего поведения он пребывал в постоянном раздоре с европейскими властями.

Естественно, Рэю давно хотелось взглянуть на человека, о котором столько судачили, потому что и самого его влекли экзотические темные страсти. В Париже один друг, славный еврей с Иеремииным «огнем в сердце»[55], предостерегал его от того, что предпочитал называть культивированием в недрах личности атавистических варварских наклонностей. Этот еврей-идеалист был уверен, что Рэй обладает талантом, а также личностью столь здоровыми и выдержанными, какими их и следует вскармливать во благо грядущего расового возрождения – безжалостно препятствуя темным и пагубным артистическим порывам. Однако…

И вот он перед ним – этот дерзкий, испорченный, нераскаявшийся человек, о котором он столько слышал и который отнюдь не производит впечатления более глубокого, чем чудаковатая знакомица Рэя, прячущая под покровом нарочитой маскулинности свой хлещущий через край материнский инстинкт.

Остальные двое были американцы. Компания направлялась куда глаза глядят – в любой уголок Средиземноморья, который чем-нибудь да заинтересует их вожака. На ночь они остановились в Марселе и теперь хотели посмотреть город. Бродяги-джентльмены провели их Жопным проулком; там у них украли шляпы и пришлось платить, чтобы их вернуть. Взвинченная обстановка Жопного проулка, все эти девицы и размалеванные юноши в неглиже, принимающие соблазнительные позы в дверных проемах своих лачуг, слоняющиеся мимо них солдаты, моряки и рабочие в синей форме – из-за всего этого у путешественников сложилось впечатление, что они не увидели еще массу всего странного, загадочного и запретного.

– Я говорю им, больше смотреть нечего, – обратился один из британцев ко всем сразу и к Рэю в частности. – Когда надо посмотреть – это в Париж. А тут просто грубый портовый город, такой же, как всякий другой, и если задержаться тут на подольше, то увидишь разве что какую-нибудь паскудщину. Я могу вас отвести в boites de nuit, но в Париже они много интереснее.

– О нет, только не кабаре. Они мне осточертели, – сказала женщина. – Мы как раз наоборот пытаемся убраться от них подальше.

Женщина была высокая и чрезвычайно бледная. Она рухнула в кресло, всей позой своей выражая крайнюю степень утомленности. Рэю вспомнилось, что такой вот странный усталый вид у нее был всякий раз, при каждой их встрече. Но при этом глаза ее были полны жизни, а сама она неизменно была чем-нибудь взбудоражена.

– Больше ничего нет, – извиняясь, обратился британец к лидеру. – Только maisons fermées да Blue Cinema[56], но и они в Париже много лучше.

– Blue Cinema, – повторил тот небрежно. – Я никогда там не бывал. Почему бы не заглянуть?

Он заказал выпить коньяку и портвейну – всё это у хозяина нашлось. В бар проскользнул белый сутенер. За ним – три девицы из Канавы.

Потом появился другой сутенер, на этот раз антильский мулат, и с ним две чернокожие проститутки из Дакара. Потом еще девушки из Канавы. Весть о том, что в бар наведались богатенькие, расползлась быстро.

– Пойдем поужинаем, а потом посмотрим Blue Cinema, – решил толстяк.

На террасе сидел сенегалец и, точно бабуин, высовывал язык, стоило кому-нибудь или чему-нибудь промелькнуть мимо. Лениво развалившись, он восседал в кресле, прислоненном к стене. Одна из девиц, стайкой выходивших из кафе, назвала его по имени и, облокотившись о кресло, ласково потрепала по голове. Он похотливо ухмыльнулся, и язык его был так странно отчетлив на фоне эбенового лица.

Рэй, обернувшись, увидел, что на лице женщины отразилось то же отвращение, которое испытывал и он сам. Эти обезьяньи ужимки были своего рода визитной карточкой великого братства сутенеров и жиголо, рожденных охотиться за низменными страстями человечества, набивших в этом руку как никто.

Человек примитивный не сумел бы вести эту игру так виртуозно, как это делали они. Зимой, в Ницце, кокотки и жиголо, гримасничающие на променаде, занимали его куда больше, нежели наблюдения за светской жизнью. Для великого страстного спектакля жизни белые обезьяны были необходимы – они играли во втором составе, подменяя тех, кто захватил сцену благодаря состоянию, положению в обществе, титулу, имени, классу – чему угодно, кроме подлинно ценного.

И как были на свете эти белые обезьяны – были и черные, эти детища завоеваний цивилизации, выучившиеся подражать белым и даже переигрывать их. Ему вспоминались цветные жиголо, сутенеры и девки, с которыми он знался в Америке, – многие из них жили в той обширной, остающейся в тени области, что лежит на границе между миром белых и миром черных. Они сновали по им одним ведомым темным дорожкам, и их жизнь никогда не внушала ему настоящего отвращения – ведь то, как справлялись они со своей ролью, было достойно восхищения, – падальщики, находящие себе пропитание на грязных берегах стремительного потока американской жизни. Они мало отличались от таких же обезьянок на Антильских островах – те выделывали свои трюки бок о бок с провансальцами, корсиканцами и другими особями средиземноморских пород. Они достаточно насмотрелись на ужимки цивилизованного мира, чтобы справляться со своими партиями как следует.

А вот у африканцев с этим обстояло похуже – слишком близки они оставались бушу, джунглям, где примитивная сексуальная жизнь подчинялась издревле принятым в племени табу. Табу определяли, как им ухаживать за своими женщинами, как заключать браки и создавать семьи. Их традиции гласили: за удовольствие быть с женщиной следует платить – или деньгами, или заботой, или тяжким трудом, а потому для них была так неестественна эта жизнь – жизнь каких-то грибов, наростов, которыми покрылся секс в цивилизованном мире. Оторванные от своих табу, растворившиеся в атмосфере проституции и извращений, стремящиеся походить на белых кривляк – стоит ли удивляться, что они были так уродливы.

После ужина младший американец полез в бутылку. Он был среднего сложения, одет в нью-йоркского покроя красновато-коричневый пиджак. Гладко выбритый, аккуратно подстриженный – такой сошел бы за недавнего выпускника, который уверен, что весь мир лежит у его ног, ведь ему по карману отправиться куда душа пожелает; или за преуспевающего торговца какими-нибудь элитными товарами. Чтобы прятать свои ясные глаза, он носил очки в роговой оправе, и нижняя