Коннемара - Николя Матье

дебил, ты охренел, что ли?» Но наедине с собой они больше не стесняются, эти первобытные существа, мечтающие о каждой части женского тела по отдельности, вечно на взводе, рабы порывов, которые выключают мозг и кончают всегда одним и тем же: куча использованных салфеток, жгучий стыд при взгляде на разворот журнала, липкие пальцы. А через два часа – все по новой.

При этом Кристоф запрещает себе представлять во время мастурбации Чарли. Траханье и любовь пока не слились в его сознании. Любовь чиста, а Чарли находится на пьедестале, она само совершенство, недосягаемое, как силуэт в витрине.

И он придумывает себе женщину-коллаж. Может, это дамочка из соседнего дома, в шелковом халате с драконом на спине, как на дурацких книжных обложках, конечно, старше него, большие сиськи, рыжие волосы… или нет, темные – тут он не уверен, но ясно представляет ложбинку между грудей в вырезе, и все ее податливое мягкое тело, так, дело пошло, он ускоряется – но вдруг раздается стук в дверь.

Он выключает воду и начинает старательно вытираться. Стук повторяется. Он открывает – и оказывается нос к носу с Мадани, сыном Мюллера и Мишелем Сантандером – все трое с красными глазами, в трусах, стоят на пороге их номера.

– Чего надо?

Но Мадани уже заталкивает его внутрь. Трое налетчиков жмутся в тесной прихожей, а Сантандер запирает дверь изнутри.

– Клал я на твоего папашу! – рявкает Мадани, хватая Кристофа за загривок.

Тот не знает, чем ответить на этот загадочный выпад. Незваные гости явно перебрали, и все они старше него. Так что Кристофу остается лишь покрепче сжимать концы полотенца, прикрывающие его бедра. Мадани, однако, сжимает шею сильнее:

– Ты понял?

Двое подельников позади него, кажется, страдают от яркого неонового света. Во рту у них как в пустыне, они отворачивают лица, чувствуют себя не у дел, злятся.

– Слушай, давай пойдем, – говорит Сантандер.

– Заткнись! – отрубает Мадани.

Одним резким движением он срывает с Кристофа полотенце. Тот остается голышом, прикрывая причинное место руками, целиком в их власти. Мадани пытается дать ему в пах коленом, промахивается, потом, ухватив за шею, прижимает к стене. От сотрясения маленькая картина срывается со стены и грохается об пол. Коврик теперь усыпан брызгами стекла. Кристоф смотрит на горный пейзаж у себя под ногами, с узкой полоской неба и острыми вершинами, какое бесхитростное уродство, да еще крошечная фигурка оленя, глядящего вдаль. И тут он чувствует, как пальцы Мадани со всей силы сжали ему трахею.

– А ну, пусти меня! – орет он в испуге, хватая обидчика за запястье.

Мадани наносит ему короткий удар головой. Но ни он, ни его дружки толком не знают, что делать дальше в этой крошечной, ярко освещенной прихожей. Их карательная экспедиция увязла. А Кристоф стоит по-прежнему голый, беззащитный, жалкий, его глаза на мокром месте.

– Ладно… – пытается встрять Мюллер. – Кажись, он все понял, че…

Вдруг Мадани вскидывает руку и со всей дури бьет Кристофа по виску. Удар настолько неожиданный и жестокий, аж его дружки подскочили.

– Хорош уже! – бубнят они.

Но Мадани уперся. На этот раз он хочет крови. Слишком долго в нем копилась злоба, и теперь переливалась через край. Свободной рукой он шарит в поисках самого уязвимого места, а Кристоф, оглушенный, почти в слезах, уворачивается, как может.

– Не надо! – умоляет он.

Мадани уже не остановить. В его глазах загорелся мерзкий огонек. Какая внушающая жалость картина – голое извивающееся тело и рука, пытающаяся ухватить его за член. Кристоф чувствует прилив страха. Он ищет глазами двух остальных, но, похоже, они тоже в полной оторопи. Шутки кончились. Сейчас случится нечто непоправимое.

– Что тут за бардак?

Это Марко в пижаме заваливается в прихожую, еще будто в полусне.

– А ну заткнись, – рычит Мадани.

Марко фыркает. Медведь выше метра восьмидесяти в майке «Ред Буллз». Он меряет взглядом Мадани, потом его приспешников. А потом закидывает голову назад и издает рев:

– А-а-а-а-а!

– Заткни пасть, урод! – кричит Мадани, тут же струхнув.

Но Лионель Мюллер уже распахнул дверь в коридор и отважно вылетел из номера, за ним следом Сантандер.

– А-а-а-а-а! – снова взревел Марко, рот распахнут до предела, шея трепещет, словно охотничий рог.

Уже слышатся голоса из соседних комнат, все возмущаются.

– Да что происходит?! – раздается чей-то крик.

– Считай, тебе повезло, – бросает Мадани и тоже уходит, легонько хлопнув напоследок Кристофа по лбу.

Друзья остаются в прихожей вдвоем, слыша где-то дальше по коридору топот и смех, потом диалог между недовольным взрослым и заискивающими мальчишками. Кристоф одной рукой поднимает с пола полотенце, прикрывается, а Марко снова запирает дверь на ключ.

– Все нормально?

– Ага.

Вскоре кутерьма утихает, и друзья в полном молчании ложатся по кроватям в своей комнате, напоминающей большую коробку.

– Как здорово, что ты был рядом, – тихо говорит Кристоф.

– Ерунда.

После чего оба умолкают. Слышно лишь шуршание одеял и дыхание, такое близкое. Кристоф вслушивается в особенную тишину, словно застывшую между ними в ожидании. Недавний страх сменяется в нем огромным, теплым чувством благодарности, обволакивающим подобно усталости.

– Эй… – шепчет он.

– Чего?

– Ты как?

– В норме.

Должно быть, уже очень поздно. Ребята способны лишь невнятно бормотать, словно касаясь мягкого бархата сна.

– Я так перебздел.

– Знаю. Спи.

Кристоф протягивает руку в пустоту между кроватями.

– Эй…

Матрас кряхтит под весом его друга. Рука Марко касается его руки. И так, в единении, они лежат пару секунд в онемевшей гостинице.

Назавтра эпинальцы продуют Сен-Жерве и Орлеану. А в воскресенье и Межеву, правда, победив в итоге с минимальным перевесом Гренобль. На обратном пути Кристоф делает вид, что спит. А Марко навсегда сохранит у себя в комоде коробок спичек из морзинской гостиницы «Альпина».

11

Стоит им тронуться с места, как Габриэль на заднем сиденье начинает плакать.

– Что случилось, зайка?

В зеркале дальнего вида Кристоф видит его личико – как всегда, средоточие мировой печали: щечки блестят от слез, сопли текут, рот изогнут подковкой, очки запотели.

– Эй, что стряслось?

На светофоре он обернулся – малыш продолжал рыдать, словно произошла катастрофа.

– Ну, рассказывай, детка.

Он лезет в бардачок, вынимает коробку с бумажными платочками и протягивает ее сыну.

– Держи. Вытрись, котенок, и хватит плакать.

Мальчик громко высморкался, потом вытерся. Теперь его личико все красное, припухшее. Отец сам протер его очки, вернул обратно.

– Так получше?

Габриэль кивнул, но его рот вдруг снова растянулся кривой восьмеркой, верный признак подступающих слез. Загорелся зеленый, и водитель сзади посигналил Кристофу короткими вспышками фар. Восемь утра,