Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

с архангелом Гавриилом! Не поздоровилось крылатому трубадуру Гаврюше!..

– При мне вы совсем другое говорили! – резко вклинивается в поток бахвальства Сапогов. – Будто святые Николай, Серафим, Сергей и Тихон вас избили, а Тихон пяткой отдавил мошонку! А Богородица это видела и хихикала! И вы ещё потом месяц не могли ходить нормально! Зачем же, спрашивается, прилюдно врать?!

Повисает скандальная тишина.

– Вы, позвольте спросить, кто такой?! – визгливо спрашивает Прохоров.

– Я – Андрей Тимофеевич Сапогов, – с неторопливым достоинством отвечает счетовод. – Вы, возможно, подзабыли, но мы с вами виделись энное время назад в присутствии этих двух дам, – и показывает на Макаровну и Гавриловну.

У Гавриловны глупое бесячье лицо. Макаровна позёвывает и отводит взгляд. Сапогову немного обидно, что ведьма делает вид, будто они совершенно незнакомы, – и это после двух чаепитий, не считая бурного астрала!

Колдуны обступают счетовода широким полумесяцем, посерёдке Прохоров, руки в боки. Гавриловна подкрадывается к начальству и что-то наушничает, гадливо ухмыляясь.

– Как же, припоминаю что-то! – насмешливо тянет ведьмак. – Вы тот забавный дурачок, который спрашивал, как продать душу!

Сапогов гордо вскидывает голову:

– Я дурачок, у которого получилось сделать это! – и решительным движением вытаскивает заветный палец! – А чего добились вы, Валерьяныч?!

К сожалению, рука провозилась в кармане чуть дольше, но всё равно вышло эффектно!

Одна незадача, Безымянный вообще никак себя не проявляет! Ну мог бы полыхнуть адовым полымем; да хотя бы засиять, как золотой ключик в руке Буратино, – но ничего!

Колдуны, стоящие поодаль, даже не поняли, что достал Сапогов.

Шепчутся:

– А что там у него такое?!

– Да непонятно, мелкая штука какая-то…

– Свечной огарок?..

– Бобовый стручок?..

– Что это у вас? – спрашивает Прохоров, изображая равнодушие и скуку. – Не разгляжу…

Ведьмак не хочет показывать Сапогову и окружающим, как беспокоит его престарелый выскочка с его загадочной добычей; вдруг воистину палец Сатаны?!

– Перестаньте паясничать, Валерьяныч, вам это не идёт! – наступает Андрей Тимофеевич. – Просто признайте! Мне удалось то, что оказалось не по зубам вам и вашим коллегам!

Со стороны Андрея Тимофеевича это, безусловно, вызов! Никто из колдунов не позволил бы себе так говорить с Прохоровым.

– Забываетесь, милейший! – цедит Прохоров. – Не злоупотребляйте моим благодушием почём зря!

– Благодушием?! – азартно парирует Сапогов. – У вас, стало быть, осталась душа, полная блага? Ничего не скажешь, верный слуга Сатаны!

– Я ведь и раздавить вас могу ненароком! – шипит Прохоров.

– Сделайте одолжение! – с бездумной отвагой в голосе отвечает Сапогов. – Раз вы справились с архангелом, то со мной и подавно совладаете!

Определённо намечается дуэль! Не очень представляю, милая, как проходят магические поединки. Для Андрея Тимофеевича точно всё внове.

Колдуны расступаются, освобождая бойцам площадку. И хотелось бы сказать, что собрание разделилось на два лагеря, но это толпа против одиночки. Никто не симпатизирует Сапогову, он один против всех. Только Макаровна не глядит как враг. Понятно, что не сочувствует, она же ведьма; просто скептически кривит бородавчатый рот.

Прохоров демонстративно сбрасывает кургузый пиджачок на руки услужливому Демидычу – толстяку с сонным выражением лица. Сапогов ставит на землю портфель, подворачивает манжеты рубашки и ослабляет узел галстука. Снять пиджак Андрей Тимофеевич не может – во внутреннем кармане снова припрятан драгоценный палец Сатаны!

В портфеле верные счёты и зажигательная граната ярости. Но корректно ли доставать их, если у противника никаких боевых артефактов?

Прохоров, словно боксёр, крутит головой так, что хрустят шейные позвонки, поигрывает костлявыми плечами. Неспортивный Сапогов в качестве зеркального действа разминает нелепым движением поясницу, вызывая у собравшихся презрительные смешки и улюлюканье.

– Два притопа, три прихлопа! – Аркадьич подмигивает счетоводу наливным ячменным веком.

– Руки шире, три-четыре! – вторит заячья губа Эдуардыч.

– Глубокий вдох, лёг и сдох! – дразнится Олеговна и трясёт сальными патлами.

Сапогова окружает клокочущий гул. Словно налетела извращённая птичья стая или облако говорящей саранчи. Это колдуны для поддержки своего вожака принимаются бормотать на каком-то несуществующем языке. Трясут кистями рук и пританцовывают.

Пархомыч будто бьёт в гонг: «Тундж-ж-ж!.. Вундж-ж-ж!» Высоким плачущим тенором, почти фистулой, заливается Филиппыч: «Эу-эй! Ау-ои!» Поликарпыч выстилает глубоким басом: «Хум-м-м! Хум-м-м!..» Никанорыч шипит, точно аспид: «Хуш-ш-ш! Хуш-ш-ш!..» Ведьма Ростиславовна просто тоненько визжит: «И-и-и-и! И-и-и-и!», Олеговна будто мяучит: «Ни-я-у! Ни-я-у!» «Унчи-нун!» – нестройным дуэтом выводят Эдуардыч и Аркадьич.

Коллективная глоссолалия складывается в обессиливающее заклинание. Начинает дуть нехороший сквозняк, гонит по асфальту лиственную труху. Воздух стекленеет, появляются облачка тумана, на ветках торжествуют вороны, чёрно-серые, точно пошитые из плюша. Андрей Тимофеевич на мгновение чувствует дурноту и слабость, в глазах темнеет, перехватывает дыхание…

Стоящий неподалёку Титыч (он, как и Никитич, не гудит) достаёт пачку сигарет, чиркает спичкой. Счетовод втягивает носом едва уловимые пары сгоревшей серы, и за его спиной будто встают родительские тени. Они ободряюще шепчут: «Держись, сынок! Сражайся бестрепетно!»

Сапогов и Прохоров сперва топчутся друг напротив друга. Потом медленно кружат, не отводя глаз. Андрей Тимофеевич, как Шерлок-Ливанов, выставил перед собой кулаки, а Прохоров сложил пальцы щепотью, точно профессор Мориарти.

Ведьмак также для устрашения использует петушиное шарканье, так что из-под штиблет фонтанчиками летит пыль.

Интересно, каким образом они начнут выяснять отношения? Не будут же драться, в конце концов! Годы ведь не те…

Слышится неприятный монотонный скрежет – это Ядвига Подвиг волочит стул; стальные ножки уныло скребут по асфальту. Далее следуют Юрий Крик и Ираклий с аккордеоном. Кто-то уже сообщил ведущим про инцидент с чужаком.

У поединка намечается музыкальное сопровождение. Ираклий усаживается на стульчике и начинает задорно наяривать «Чунга-чангу»:

Чудо-остров, чудо-остров —Как кита прогнивший остов!Как кита истлевший остов!Чунга-чанга!..

То ли поёт, то ли просто мычит, а слова лишь подразумеваются Юдолью. Раньше в парках затейники собирали беспризорную малышню и под музыку устраивали разные конкурсы и прочие догонялки, а самым прытким детям выдавались призы – недорогие игрушки.

Чудо-остров, юдо-остров!Гекатомб и холокостов!Холокостов и погостов!..Чунга-чанга!..

Непонятно, на что надеется счетовод? На помощь Сатаны? Так бедняга себе помочь не может…

Прохоров бьёт первым, заклиная рифмованным речитативом:

– У кого-то, смотрю, у кого-то начинается жуткая рвота!..

Сапогов чувствует в желудке ужасный спазм. Тошнота горячей волной подкатывает к горлу, и счетовода бурно рвёт утренним чаем вперемешку с вермишелью.

Колдуны ухают от восторга. Прохоров манерничает, словно эстрадный артист. Потом поворачивается к Сапогову и произносит издевательски:

– Ну, ты как, старичок? Весь в блевоте пиджачок?

Очередной приступ марает галстук и пиджачные лацканы. Андрей Тимофеевич медленно утирается рукавом, понимая, что по неопытности пропустил первые удары.

– Рано радуетесь, Валерьяныч! – и снова надсадно клокочет наружу лимонной желчью. – Сейчас вы у меня получи…

– Что за чудо, что за прелесть!.. – Прохоров бойко продолжает распев, покачиваясь при этом как кобра. – Онемела деда челюсть!

– …те-э-э… ы-ы-ы!.. – Сапогов пытается закончить фразу и не может; рот будто свело наркозом. Язык и губы резиновые. Вместо слов наружу просаживается лишь бессильное «Ы-ы-ы…»

Прохоров раскланивается, точно фокусник на арене, а сообщество колдунов отвечает ему восторгами и овациями. Заслуженно, ибо главный ведьмак блистательно продемонстрировал образцы боевого магического анапеста в первом случае и хорея во