Вопрос – половинка сердца - София Лундберг

Алиса проводит ладонью по обложке:

– Честно говоря, я ничего не понимаю. Это всего лишь фотографии. Для меня они ничего не значат.

– Понимаю. Но для меня они значат очень многое.

Алиса снова принимается листать. Элин оставляет ее наедине с книжкой, а сама отправляется в гардеробную. Ей нужно одеться, причесаться, накраситься. Вернуть себя обратно. Она выбирает длинное серое платье, некогда купленное в Париже. Удобного покроя, оно плавно облегает ее стройное тело.

Париж… Это была настолько красивая история, что больше всего на свете ей хотелось продолжать и дальше упрямо цепляться за нее, что бы ни случилось. Мама, которая любила ее больше всех остальных. Которая не была идеальным человеком, зато оказалась гениальным творцом. Которая знала все, что должен знать любой начитанный человек, которая прочла всех классиков и которая ежедневно вела долгие дискуссии с художниками, писателями и философами, что заглядывали в ее книжный магазин или приходили к ней на ужин. Элин передала дочери очень много привезенных из Парижа книг, книг, которые она сохранила и которые даже сейчас заставляла ее читать. Книги не выдуманные, а самые настоящие.

А вот мамы действительно нет и никогда не было. Была хозяйка магазина, а Элин – лишь одна из ее многочисленных покупательниц, которая близко с ней сошлась.

Постепенно она начинает осознавать весь масштаб своей лжи и так крепко зажмуривается, что остатки туши с ресниц отпечатываются на щеках.

– Расскажешь мне еще?

Элин вздрагивает при звуках голоса дочери. Необходимость поведать ей неприятную правду повергает ее в трепет.

– Только не говори ничего Сэму, пожалуйста.

– Ты сама должна ему все рассказать.

– Расскажу. Обязательно. Но мне нужно еще придумать, как это сделать. Пойми же меня, пожалуйста.

– Если только ты все расскажешь мне.

Элин кивает и открывает записную книжку. Показывает на первое слово.

– Это на шведском?

Элин кивает. Алиса как может читает незнакомое слово:

– Martall. Что это?

– Дерево. Обычная сосна, но с изогнутым от ветра стволом.

– На острове дули сильные ветры?

Элин кивает и проводит рукой по волосам:

– Зимой и осенью постоянно, отчего волосы у нас все время стояли дыбом.

– Это поэтому ты так любишь зачесывать гладко во лосы?

Элин пожимает плечами:

– Не знаю. Никогда об этом не думала.

Алиса показывает на снимок машины – старый синий «вольво», весь ржавый. Нижний край кузова усеян коричневыми пятнами, словно кто-то нарочно оторвал кусочки лака. Одна дверца перекосилась. Если смотреть сбоку, машина здорово напоминает шляпу. Багажник почти такой же длины, что и капот. Горбатая крыша.

– Это у кого ж была такая?

– У всех. В моем детстве почти все ездили на «вольво». Только цвет и форма были разными.

– У твоей настоящей мамы был «вольво»?

– Угу, и у моего отчима тоже. Только у него более красивый, синий и блестящий.

– А как же твой настоящий папа?

– Ему пришлось отправиться на «вольво» в тюрьму.

– Что?! Он сидел в тюрьме?

– Тот «вольво» был черно-белым, с большими буквами на боку. И его я больше всего хотела бы забыть. Стереть из памяти тот грохот, с каким захлопнулась дверца. И этот прощальный взгляд через стекло. Его глаза, глядящие в мои. Всполохи синей мигалки на крыше.

– За что он сидел в тюрьме? И где он сейчас?

– Кое-что натворил. Думаю, ограбил кого-то. Сейчас его уже нет в живых, он умер молодым, всего через несколько лет после моего переезда в Париж.

Алиса листает дальше. И останавливается на снимке, сделанном внутри хлева. Сквозь щели в досках пробиваются лучики света и танцуют на ветхом полу. Какая-то птица затесалась в кадр, и из-за движения крыльев фотография получилась смазанной.

– И кого вы содержали в этом хлеву? У вас что, были животные?

– Овцы, козы, коровы… И хлев был не один. Внутри все время было жарко, потому что животные выделяют много тепла. А еще очень сильно пахло навозом, это запах въедался в одежду и волосы, выдавая всем и каждому, кто мы есть: фермеры.

Алиса смеется.

– Я с трудом могу представить тебя фермершей.

– А я и не была ею. Я была всего лишь ребенком. Ребенком, жившим на ферме.

– А твоя мама, она жива?

Элин берет из рук дочери книжку. Показывает ей один из снимков и медленно проводит пальцем по изгибам тропинки:

– Там повсюду были тропинки. Множество тропинок, протоптанных за много лет. Словно глубокие канавы, про резавшие луга. Весной по краям цвел тысячелистник. Белые и розовые шапки цветов на фоне густой зелени. Я всегда бе гала босиком.

Алиса сердито перебивает ее:

– Ты не ответила на мой вопрос. Я хочу послушать про людей. Я не понимаю, почему ты обманывала меня, рассказывая, какой творческой натурой была твоя мама. А на самом деле она была фермершей. Ты даже говорила мне, что я похожа на нее. Но ты лгала. Все это ложь.

– Ты действительно на нее похожа.

– Но ведь ее же не существовало?

– Да. Но ты тоже творческая натура. Ты стала именно такой, какой я описывала ее тебе. Ты такая же необузданная и любознательная.

– Социализация, – ворчит себе под нос Алиса.

– Что?

– Мы читали об этом в школе. Выходит, я унаследовала твои ценности, твои нормы, твои фантазии без всякого вмешательства генетики. Я стала воплощением твоей лжи.

– Вот только, пожалуйста, не надо ссор.

– Ты задолжала мне правду, мама. Как можно столько времени лгать своему ребенку?

Элин тихо сидит на диване. По ее щекам бегут слезы. Она то и дело вытирает их, но они не прекращаются.

– Я убила их, – шепотом произносит она наконец.

Хейвиде, Готланд, 1982

Ее разбудил шум такой силы, что она ощутила, как он буквально давит ей в спину. Ветер дул с моря на сушу, и бившие о ночной берег волны вздымались все выше и выше. Но звук шел не со стороны моря. Облако дыма заставило ее закашляться. Элин распахнула глаза, но огня не увидела. Большой костер исчез, оставив после себя лишь гору белоснежной золы, на которой еще слабо тлели во мраке обугленные головешки. Позади же нее все гудело и ревело, словно буря невероятной силы поменяла местами море и поросший соснами берег.

Горело, казалось, везде, ночное небо было темно-оранжевым. Черные хлопья пепла кружились вокруг Элин, она ловила их руками, и они ломались, превращаясь в пыль.

Пожар. Она вскочила на ноги и помчалась, истошно крича. Живот скрутило, сильно затошнило. Она остановилась и, всхлипывая, согнулась,