Одиночество и компания - Чарли Дайрофф

придать смысл. Джон перефразирует его, изображая кавычки пальцами – называя это «детерминистским подходом». Но в конце концов на смертном одре Эйнштейн понял, что это не так. Не все можно объяснить. На самом деле, почти ничего объяснить нельзя.

– Самое красивое и глубокое переживание, которое может испытать человек, – это чувство невыразимого, – говорит Джон.

Наверное, он дословно цитирует Эйнштейна: я помню, что уже где-то видела эти слова. Как бы то ни было, идея застревает у меня в голове. Тайна как неизбежное, потенциально желанное. Особенно в мире, где я знаю, сколько времени провела в фазе быстрого сна, каких питательных веществ не хватает моему организму и – с точностью до минуты – когда начнется менструация.

Наши стаканы пусты. Пара позади смеется, а две женщины посередине зальчика качаются взад-вперед под музыку, как пальмовые листья на ветру.

– Видишь ли, – Джон склоняется ко мне, – большинство событий случайны.

Он целует меня бумажными губами. Теплый, влажный язык. И отстраняется.

– Как мы, – выдыхает он мне в ухо, встает и уходит.

* * *

Делай что делаешь, говорит Тору, и я придумываю способы делать больше, больше, больше, все время еще больше. Если мужчина в желтой рубашке оторвется от телефона и мы встретимся взглядами, я отвечу на объявление на форуме «Нужна помощь» в «Доме». Мужчина поднимает взгляд, и мы на мгновение встречаемся глазами, после чего я открываю «Дом» и первое, что вижу, – приглашение на съемку брюнеток в возрасте от двадцати четырех до двадцати девяти лет.

«Ну нет», – думаю я. Но это слабое возражение в сравнении с громкой решимостью, пульсирующей во мне.

Тем же вечером я стою бок о бок с двумя другими девушками в квартире в Ист-Виллидж с протекающим потолком, и нас – полностью одетых, руки по швам – фотографирует мужчина с седеющими волосами и круглым животом. У него старая камера, из тех коллекционных вещей, что продают за безумные деньги на онлайн-аукционах. Фотографии сохраняют кусочек реальности, который становится ложным, едва запечатлен. Мои ноги как пружины, готовые бежать, если разум позволит, но я остаюсь, и стою, и смотрю прямо перед собой.

Мужчина заканчивает съемку, достает пленку и разворачивает ее на полу, а потом включает музыку и просит нас танцевать. Топтать фотографии. Я не знаю, как реагировать, но девушка рядом со мной медленно прохаживается вперед и назад, и мы присоединяемся.

Мужчина не наблюдает – он тоже танцует. И пока мы все размахиваем руками и ногами, я чувствую прилив гордости за то, что запечатлеваю этот странный человеческий опыт для Вики. За то, что, пусть под ребрами звенят тревожные колокольцы, я все еще здесь. Все еще делаю свою работу.

Только когда мужчина кидает нам по сто долларов на «Кошельки» и мы трое стремительно рассеиваемся в лунном свете, до меня доходит, что остальных привели сюда не часы, а что-то другое. Деньги? Желание что-то почувствовать? Я бегу домой, надеясь, что Вики поймет, как отчаяние движет людьми. Хорошо, что я пошла, говорю я себе, закрывая за собой дверь и трижды проверяя, что она заперта.

Больше, больше, больше, все время еще больше.

На следующий день я в лофте где-то в Вест-Виллидж, потому что два велосипеда проехали на красный. Женщина с красивой густой фиолетовой подводкой и в пиджаке протягивает мне косяк, и я вдыхаю. Дым царапает грудь изнутри, я крепко сжимаю губы, но кашель вырывается наружу, даже не кашель, хуже – бульканье.

Время на исходе.

Хорошее – враг великого.

Решения принимать легче, когда я позволяю миру решать за меня.

Спускаясь по лестнице, я падаю и скольжу вниз на попе. Встаю, оглядываюсь – никого, но я хотела бы с кем-нибудь разделить эту неловкость. Смотрю на часы и шепчу: «Ты это записала?»

Появляется Крис, и мне так ужасно хочется рассказать ему обо всем – просто поговорить с тем, кто поймет, – что я стараюсь забыть про несостоявшийся обед. Рассказываю Крису о том, каково быть под кайфом, как я думала, что потерять контроль будет приятно, а оказалось, что это парализует. Как будто все тело резиновое.

«Тебе казалось, что все замедлилось или ускорилось?» – спрашивает он.

«И то и другое, – говорю я. – Ни то ни другое», – поправляю себя.

Если поезд метро придет быстрее, чем через две минуты, придется принять приглашение Никиты и пойти на день рождения ее подруги. Жду и смотрю на часы и, когда поезд приходит через три минуты вместо двух, вздыхаю с облегчением. Может быть, я наконец смогу вернуться домой. Посмотреть, чем занята Вероника, посидеть немножко на диване и с него поизучать следующие впечатления.

Еду на метро в аптаун, и меня осеняет, что, если пойду домой, просто зря потрачу время, которое могла бы провести, наслаждаясь жизнью. И я играю в одну игру, в другую, и еще в одну, пока очередная игра не велит мне пойти в новый клуб с кем-то из «Дома».

Несколько часов спустя, в большом сыром складском помещении с мигающими серебристыми огнями я танцую с незнакомкой с черными волосами, заплетенными в косу, и ее парнем с плоским, обветренным лицом. Его руки на моих бедрах, потом ее руки, она целует меня, а потом он. Я думаю только о разнице между ее мягкими губами и его шершавыми.

В приступах паники наблюдаю, как разворачиваются события. Сижу у них дома на странном оранжевом диване, а мой рассудок снова и снова требует уйти, вернуться домой, вернуться в квартиру, вызвать машину, уйти. Но я глажу их кошек, и мое тело заходит в их спальню, отдается сильным, мягким, скользким и неожиданным ощущениям, которые возникают коротко и громко, а затем превращаются в глубочайшую пустоту, когда я очухиваюсь и прохожу пятьдесят кварталов до дома.

В кофейне я встречаю писательницу, и она приглашает меня в караоке с ее друзьями. «Когда?» – спрашиваю я. «Сейчас», – говорит она. И, раз уж я насчитала пять веснушек на ее бицепсе, надо идти. Так что мы идем в корейский квартал и пробираемся сквозь толпы вышедших на бизнес-ланч в ветхое кирпичное здание, поднимаемся на четыре этажа и следуем за мужчиной, тоже по имени Ли, в подсобку, где ждут трое других писателей. Мы пьем пиво из пластиковых стаканчиков и несколько часов поем дуэты. К третьему раунду у меня болит голова, в животе полно пены, и я думаю, насколько проще было бы все это посмотреть в Сети. Но тогда я пропустила бы, как одна женщина чуть не падает, другая слишком громко