Одиночество и компания - Чарли Дайрофф

Вики не была бы здесь со мной, не пыталась бы все это понять. Что чувствуешь, когда одна писательница садится на шпагат, как глупо и грустно наблюдать такое вживую, в сумрачном баре посреди дня.

«Разве это не здорово? Разве не весело?» – застенчиво спрашивают они. Может, они боятся идти домой и снова творить, особенно в мире, где никто не читает. Где слова в избытке и уже приняли столько форм, что стали бесформенными.

Смотрю, как они смеются, улыбаются и поют, и понимаю, что они здесь только ради того, чтобы напиться до потери сознания, и пусть время утекает. С каких пор все просто хотят убивать время? Залпом выпиваю еще одно пиво, комната движется рывками, и, когда снова приходит моя очередь петь, они смеются над тем, как серьезно я повторяю в микрофон слова с экрана.

Больше. Больше. Больше. Все время еще больше.

«У тебя безграничный потенциал. Ты могла бы стать великой», – говорил Маша. Потенциал часто тратится впустую.

Я проколола нос, потому что в один день встретила трех пуделей по пути домой. Просто возникла такая мысль, а потом они появились – разные пудели с разными хозяевами, и все за двадцать минут прогулки. Иногда мир просто крутится определенным образом.

Женщина с сальными волосами и лицом в мелких шрамах от акне рассмеялась, проталкивая иглу. Правда смеялась. Высокий гулкий звук, никогда его не забуду. Пришла Вероника и сняла все это на видео для «Дома». Я знала, что она захочет быть хорошей подругой, которая поддержит в трудный момент, – например, когда огромная, длинная игла прокалывает хрящ насквозь. К тому же контент был хороший. Мы отправили фотки Крошкам, и те сказали, что мне идут маленькие колечки. Сказали, что это очень про меня, что бы это ни значило.

Время на исходе.

Секунды утекают в прошлое. Теперь, когда других компаний не осталось, все либо получится, либо нет, и мы выясним это очень скоро. Я играю в игру, сколько хватает сил, я никогда не была настолько взвинчена. Никто не сможет сказать, что я плохо старалась. Я хочу быть человеком, за которым стоит наблюдать.

* * *

Приходит сообщение – я знала, что рано или поздно оно придет, ждала его и боялась. Дж. приглашает меня в тот же бар, пишет, что будет ждать.

Я долго, пристально вглядываюсь в зеркало на двери. Оно советует мне наряды, проецирует на меня что-то черное в пол, предлагает цилиндр, а потом ломается.

Разглядываю свои брови. Свои глаза, серые, совсем обычные. Глаза – это зеркало души, но я ничего в них не вижу. Кажется, я все делаю неправильно. Но, может, это значит, что я наконец-то что-то делаю правильно?

Играю в игру, хотя на этот раз знаю, чего хочу. Если Вероника оставила контейнер с едой в холодильнике, я пойду.

Честно? Вероника всегда оставляет что-нибудь тухнуть в холодильнике. Так что, возможно, я жульничаю. Или, может быть, просто впервые за долгое время прислушиваюсь к себе. Но что это говорит обо мне, если в один-единственный момент ясности мне хочется сделать что-то плохое? Возможно ли, что мои инстинкты, моя интуиция, мое сердце устроены неправильно?

Открываю холодильник, вижу там четыре жутких контейнера и поспешно захлопываю дверцу. Может быть, хорошо – не всегда то, чему нас учат. Может быть, плохое не всегда так уж плохо. Может быть, добро и зло аморфны. Что плохого хотеть провести час с тем, кто заставляет атомы в комнате врезаться друг в друга? Хотеть прикоснуться к тому, от кого у меня искрят кончики пальцев?

Я не знаю, что надеть. Вероника встречается с друзьями, поэтому я трижды переодеваюсь и вынимаю из шкафа пару блестящих остроносых туфель – те, что купила и ни разу не надевала, – только чтобы сегодня почувствовать себя не собой. Смелой, и дерзкой, и какой там еще меня считают Крошки, хотя едва меня знают. А может, они и правда меня знают, а вот я с собой незнакома.

Но сейчас некогда разбираться. Я наношу слой бальзама на губы, чмокаю, как Вероника, потом клац-клац-клацаю по ступенькам и выхожу в черно-синюю ночь.

Позже, когда мы лежим вместе, я думаю: наши тела подходят друг другу. Когда я лежу щекой у него на груди, а он медленно водит рукой сверху вниз, очерчивая контур меня, когда наши ноги сплетены, я чувствую, что я там, где должна быть.

Мне нравится трогать волосы у него на груди, они такие кудрявые, упрямые, но мягкие. Мне нравится, как дрожат его веки, когда он отдыхает, и как он пахнет чем-то сладковатым. Нравится, как он смеется, таким глубоким смехом, когда я меньше всего этого ожидаю. А когда я спросила, чего он хочет, что мне сделать, – соблазнительным голосом, как видела в Сети, – он сказал, чтобы я его поцеловала.

Мне нравится, как он играет с моими волосами, наматывая их на палец, и как покусывает мою шею. Нравятся наши бесцельные разговоры, которые длятся часами. Он говорит, что со мной он может открыться, как ни с кем другим. Есть во мне что-то особенное, чего он не может точно назвать, и он не хочет все испортить. Люди хотят чувствовать себя особенными.

Я зарываюсь в простыни и зарываюсь в него. Он обнимает меня и прижимает к себе, ближе, ближе, пока я не перестаю различать, где заканчивается моя кожа и начинается его. Все исчезает: работа, часы, потребность быть больше себя, вся вообще срочность. Я могла бы провести вечность, зарывшись в него.

А потом бряцает пряжка ремня, щелкает дверной замок, и вдруг сразу возвращаются уязвимость, голод и холод, даже когда я плотно заматываюсь в простыню. Бессонница. Невозможность двигаться и клаустрофобия оттого, что я внутри своего тела.

Собираюсь с силами, открываю «Дом» и смотрю на их совместные фотографии, разглядываю, как она улыбается, думаю, насколько хорошо она его знает, чувствует ли, когда он сам не свой или отстранен. Или, может, он уже делал это с другими, и вовсе я не особенная. Подступают слезы, и мне стыдно, что расстраивает меня именно мысль о том, что я заменима. А потом я грущу и думаю о том, что же такое случилось, отчего он превратился в лжеца. Что мальчик, веривший миру, почему-то обернулся мужчиной, который видит только его острые углы. Что с человеком, который становится