Огни в Снежном - Николай Васильевич Угловский

— Товарищи коммунисты! То, что происходит сегодня на наших мастерских участках, смахивает, попросту говоря, на вредную штурмовщину, ломающую всяческие графики. Что же вынудило нас штурмовать? — Хотя Пелевин продолжал смотреть на одного Панкратова, он видел всех и заметил, как Разгулов, ещё более насупившись, втянул голову в широкие плечи. — Потому, во-первых, что кое-кто из нас до сих пор ещё живёт старыми представлениями и делит общие дела на «свои» и «чужие»… «Чужое» для таких людей — это то, чем можно пожертвовать ради успеха «своего» участка. Именно так поступил сегодня коммунист Разгулов. Я не утверждаю, что он действовал в личных целях, но факт остаётся фактом: его узковедомственный подход к делу нанёс вред и нашему лесопункту, и соседям, которые не получили нужного количества платформ и не смогли вывезти всю заготовленную древесину. О чём это говорит? О том, прежде всего, что товарищ Разгулов утратил государственный, партийный взгляд на окружающее, замкнулся в рамках «своего» лесопункта, не понял коренных перемен, происшедших на делянках и полностью исключающих какую бы то ни было партизанщину. А мы, и в первую очередь я, как парторг, не сумели во-время поправить Разгулова, предупредить сегодняшний случай, хотя и знали о его «местнических» замашках в прошлом…

— Доказательства? — хриповато перебил Разгулов.

— Их много. Сегодняшний твой поступок — следствие укоренившегося в тебе мнения об исключительности Снежного, о том, что Разгулову «всё дозволено». Может быть, ты скажешь, что тебя подвели, что если бы мастера «поднажали» как следует, то платформы не простояли бы целый день в тупиках… Я думаю, коммунисты здесь скажут, кто кого подвёл, и приведут нужные доказательства. Кто желает выступить, товарищи?

С минуту все молчали. Наконец, Фалевский, привстав, сказал:

— Пусть товарищ Разгулов объяснит, как это всё вышло. Пускай объяснит свою точку зрения.

Григорий Александрович встал, окинул взглядом собравшихся и торопливо заговорил:

— Я здесь работаю давно, мою точку зрения все знают. Я за лесопункт готов душу отдать и отдавал, когда нужно было. Тут парторг назвал мои действия узковедомственными. Я это слово в первый раз услышал, он сказал так, словно я лично для себя стараюсь. Но, товарищи, за личной славой я не гонюсь, мне её и так достаточно. Да и лесопункт тоже прославился не сейчас. Снежный гремел, ещё когда поточного метода не было и в помине. Но о прошлом говорить я не буду, скажу о сегодняшнем случае. Я всё же не понимаю, за что меня здесь обсуждают. Да, я давал заявку на сто вагонов, но ведь транспортом распоряжаюсь не я, а диспетчер. Раз он дал мне сотню платформ — с какой стати стал бы я отказываться? И, кроме того, я предупредил вас, Иван Фомич, об этих платформах. Вы спросили, сумею ли я обеспечить их лесом? Конечно, сумел бы, если бы мне не помешали. Что же получилось? А получилось то, что наши мастера сплоховали. Выходит, зря мы вводили новые методы, зря о нас в газетах писали. Темпы остались почти что прежними. Вот о чём речь, и об этом мы должны говорить сегодня, а не заниматься частностями.

Разгулов внезапно сел и закинул ногу на ногу.

— Прошу слова! — поднял руку Панкратов; он крепко ухватился за спинку стула и всем туловищем повернулся к Разгулову. — Что ж, выслушали мы вашу точку зрения, Григорий Александрович. Скажу прямо: по нынешним временам ваша точка зрения узковата, не о том вы здесь говорили, о чём было надо…

— Давай, давай, лучше скажи, — усмехнулся Разгулов.

— Уж как сумею, — строго сказал Панкратов. — Прошу не перебивать. По-вашему, мы вас подвели. А кто же вам обещал в одну смену сто платформ погрузить? С кем вы посоветовались, когда брали эти платформы? Ни с кем. И на делянках, между прочим, давненько не бывали. Диспетчер, может, в заблуждение попал, а вы и рады: дай-ка, дескать, я всех удивлю. Знай, мол, наших!.. А если бы у вас точка зрения была пошире, вы бы, подумав, лишние платформы другим лесопунктам отдали, чем у себя без пользы держать. Они к вечеру опять бы к нам вернулись. И хоть вы давеча хвастались, что ежели бы дали вам волю, то вагоны все были бы погружены, но это, я скажу, пустая похвальба. Хуже даже — это был бы обман государства, товарищ Разгулов. А иначе как же расценивать ваше приказание грузить на платформу по восьми кубов вместо двенадцати? Вот о чём здесь надо было сказать, а вы о прошлых заслугах заговорили. Никто их у вас не отнимает, но и ошибок мы тоже не спустим. Жаль, поздновато хватились, но думаю — исправить их не поздно…

Панкратов оглянулся, как бы спрашивая, всё ли он сказал, что нужно. Заметив одобрительный кивок Лапина, мастер степенно сел. На лице Разгулова, явно растерянном, всё ещё блуждала усмешка. Спохватившись, он плотно сжал губы и, подняв плечи, исподлобья смотрел на людей, пытаясь угадать, кто выступит следующий.

Поднялся сухощавый, жёлчный на вид Фалевский.

— Григорий Александрович заявил, что он недоволен работой мастерских участков. Мы тоже недовольны, только не тем, что не смогли сегодня погрузить сто вагонов, а тем, что сто вагонов до сих пор не стали для Снежного обычной нормой. А раз недовольны, то, надо полагать, скоро достигнем этой нормы. Разгулов говорит, что мы не выдержали экзамена. Позвольте, товарищи… Этак он завтра двести вагонов закажет, они будут простаивать, а Разгулов опять скажет, что новые методы себя не оправдывают. Что же это такое, как не дискредитация новых методов? Вот к чему привела ваша точка зрения, Григорий Александрович. А насчёт славы я так скажу: славу Снежному создали не вы один, а мы все. И порочить эту трудовую славу мы никому не позволим.

Алексей Степанович энергично тряхнул головой и порывисто опустился на стул. Он долго мял в руках шапку, поглядывая исподлобья то на президиум, то на Разгулова, с которым за долгие годы совместной работы он ни разу не говорил так резко.

Председателю не пришлось вызывать желающих выступить — они поднимались сами, высказывались подчас не совсем складно, но взволнованно и горячо. Очень толково, не спеша, как и всё, что он делал, говорил Попов. Он не столько возмущался и упрекал, сколько призывал Разгулова разобраться и понять, в чём корень его ошибок.

Под конец взял слово Лапин. Хорошо зная разгуловскую самоуверенность и вместе с тем безграничную преданность делу, замполит не щадил самолюбия Григория Александровича, не стеснялся в выражениях. Веря в здравый, ум и стойкость