Огни в Снежном - Николай Васильевич Угловский

— Немного. Я ему сделала компресс, уснул спокойно.

— Ну-ну… Ты, главное, корми его хорошенько, он как-будто похудел за эти дни.

— Да нет, Гриша, — рассмеялась Анна Борисовна. — Отчего ему худеть? Аппетит у него хороший, а вот Вадик ест плохо. Целый день на улице, на обед никак не зазовёшь.

— Может, он со мной поужинает?

— Что ты! Он уже ел, пора ему спать. Спи, Вадик, завтра мы по железной дороге к тёте Шуре в гости поедем.

— Ой, я и забыл! А ты, папа, с нами поедешь?

— Нет. А может, и поеду, утром будет видно, — сказал Григорий Александрович, внезапно подумав: «Действительно, не махнуть ли мне завтра в Крутую Горку? Всё равно тут мне делать нечего, пусть завтра распоряжается Пелевин».

Он поцеловал сына в лоб, уложил в кровать, тщательно накрыл одеялом, спросил:

— Можно гасить свет?

— Ладно, гаси, — сказал Вадик, но тут же приподнял от подушки голову. — Постой. Пускай ёлка будет невысокая, но только чтоб не ниже абажура. Коле мы стул подставим — конфеты доставать.

— Хорошо, до абажура. А теперь спи.

На кухне Григорий Александрович снял ремень, расстегнул воротник гимнастёрки. Хотел было открыть форточку, но, вспомнив о Коле, раздумал. Тяжело присел к столу, рассеянно посмотрел на неразвёрнутые газеты и отодвинул их в сторону.

— Это же свежие газеты, Гриша, — удивлённая его усталым жестом, сказала Анна Борисовна.

— Потом прочту. Что у тебя там наготовлено? — Он кивнул на плиту.

— Рассольник, печёнка жареная. Есть гречневая каша, да ведь ты до неё не охотник.

— Вот что, Аня, дай-ка мне чаю с мёдом, а остальное вынеси на холодок. Не хочу. Устал что-то, весь день по участкам мотался.

— Неладно там что-нибудь? — обеспокоенно спросила Анна Борисовна; она издавна привыкла судить о делах лесопункта со слов мужа и всегда, когда Разгулов приходил домой усталый и недовольный, мысленно обвиняла тех, кто, по её мнению, нерадиво относился к работе и тем доставлял мужу лишние заботы и хлопоты.

— Беспорядков хватает, — уклончиво ответил Григорий Александрович, принимая от жены стакан.

— Что же Пелевин смотрит?

— Пелевин? — подозрительно взглянув на Анну Борисовну, пробормотал Разгулов. — Ему тоже не разорваться. С ним только и ворочаем…

Он сказал это неожиданно для себя, так, как и всегда отзывался о Пелевине, разговаривая с женой о делах. Сказал и удивлённо подумал: «А ведь верно, без Сергея Павловича я как без рук». Ему стыдно стало за свои недавние мысли о Пелевине, захотелось забыть к о собрании, и об обиде, но Анна Борисовна, не подозревая о том, вернула Григория Александровича к неприятной действительности.

— Я слышала, собрание у вас было? Опять, наверно, выполнение плана обсуждали?

— Ну, это тебя не касается, — хмуро ответил он. — Знаешь что… ты ложись-ка, тебе завтра рано вставать. А я ещё посижу, газеты вот почитаю.

— В лес завтра пойдёшь? Проводил бы меня с ребятами до станции.

— Провожу. Ложись. Только самовар не глуши.

Григорий Александрович залпом выпил стакан чаю, налил ещё. С полчаса сидел, бесцельно мешая ложкой в стакане, устремив взгляд на угол стола, сдвинув густые брови. Снова, как тогда, по дороге к дому, тщетно ловил в мыслях что-то самое важное, чего он никак не мог вспомнить. Домашняя обстановка, разговор с сыном как будто смягчили остроту переживаний. Разгулов всё яснее начинал осознавать несправедливость своих суждений о Пелевине и вообще обо всём случившемся.

«Как же так? Неужели только я прав, а все остальные неправы? Да, вот это и есть главное: кто же прав? Что ж, Григорий Александрович, перед самим-то собой кривить душой нечего, отвечай прямо: признаёшь, что виноват, или не признаёшь? Пожалуй, если, бы сразу признать свою вину, то и на собрании разговор был бы иной. Да как её было признать, если самолюбие не позволяло? Так вот в чём загвоздка! — Григорий Александрович обвёл глазами комнату, словно опять ища тайного свидетеля; случайно он посмотрел в окно и, увидев на снегу светложёлтую полосу от пелевинского окна, подумал: — Сидят ещё, разговаривают… Да, так о чём там Пелевин ещё говорил? Что Разгулову, дескать, «всё можно». Верно, были у меня об этом думки. Когда ж это началось? Давненько, пожалуй, сейчас уж и не припомню. Надеялся только на себя, от людей оторвался… А почему? Да очень просто: люди-то начинают меня опережать, а я, вместо того, чтобы их догнать, затаил обиду. Плохо… Взять опять же эту историю с вагонами. Верно, хотел всем доказать — и Акимову, и Пелевину, и Лапину. И доказал бы, если бы не встали поперёк дороги… — Разгулов мотнул головой, поймав себя на том, что снова поддаётся прежнему настроению; поспешно закурил, плотнее прикрыл дверь в спальню, прошёлся по комнате. — Выговор — не шутка, пятно на всю жизнь. Ну, допустим, не на всю, но надолго. Смывать это пятно как-то надо, носить его на себе мне долго нельзя. Конечно, у всех есть пятнышки, и у меня их было немало, да то всё пустяки, посторонним заметно не было. А тут некрасиво получилось. Ну и пусть, я им ещё себя покажу. Пока я здесь, Снежный был и будет впереди. Голову сложу, а славы своей не унижу. Пелевин образованием кичится, а я опытом возьму. Он без меня тоже далеко не уедет. Эх, испортили настроение, завтра, пожалуй, не войти мне в колею. Ну, и пусть Пелевин с Лапиным хозяйствуют. Небось, чуть что — сами ко мне прибегут…»

Григорий Александрович бросил окурок, жадно допил остывший чай. Крадучись, прошёл в спальню, хотел зажечь спичку, чтобы посмотреть на спящих сыновей, но не решился их потревожить. Потоптавшись возле качалки, опять вышел на кухню. Спать не хотелось. Выглянул в окно и увидел ту же светлую полосу, падавшую на снег из пелевинского окна. Вспыхнуло нетерпеливое желание нахлобучить на голову шапку, пойти к Пелевину, поговорить с ним и с Лапиным по душам. Но Григорий Александрович подавил это желание. Если бы Лапин хотел поговорить, он сам пришёл бы к Разгулову, а раз не идёт — Разгулов навязываться не будет. И каяться тоже не станет. Какой же смысл? Выговор всё равно записан, Лапин снять его не может, если бы и хотел. Снять выговор может только сам Разгулов. Всё зависит от него самого. Придёт время — ему не одну благодарность запишут.

Уснул он поздно. Долго ворочался на постели, перебирая, тасуя противоречивые мысли, ища на будущее верную линию поведения. Думал, отбрасывал надуманное, начинал всё сызнова. Одно лишь чувство тяжёлой обиды оставалось неизменным, не исчезало, несмотря ни на какие доводы рассудка.

Наутро Разгулов