Огни в Снежном - Николай Васильевич Угловский

проснулся с больной головой, без обычного ощущения бодрости. Не хотелось даже вставать с постели, но Анна Борисовна, одевавшая Вадика, попросила мужа заняться Колей, и Разгулов с несказанным удовольствием принялся подбрасывать, обнимать и целовать полного, розовощёкого, радостно смеющегося сынишку. Усталость с него как рукой сняло, и Григорий Александрович, не переставая возиться с ребёнком, оделся, позвонил дежурному насчёт теплушки и пошёл провожать семью. Ехать в Крутую Горку Разгулов раздумал — решил выжидать дальнейших событий. Со станции хотел было заглянуть в контору, но вспомнил, что там его может вызвать по телефону диспетчер или директор леспромхоза, что разговор их по линии будут слушать посторонние люди, — и направился прямо к дому.

Он рад был возможности отдохнуть, заняться каким-нибудь домашним делом. Прикинул в уме, чем бы заняться, и едва удержался от слёз: ничто теперь не могло заинтересовать его, раз он сам отстранился от главного дела. Тоскливо и пусто стало на душе, неуютной показалась Разгулову квартира. Зря отпустил он ребятишек, с ними было бы ему веселее. Как там в лесу? Какие ведут о нём разговоры? А может, и никаких разговоров нет, все уже забыли о нём. У каждого своё дело, свои заботы, и не так люди нуждаются в нём, как он в них. Да и что может значить Разгулов без лесопункта, без тех повседневных дел и хлопот, споров и встреч, которые составляли его жизнь?

На протяжении трёх часов Григорий Александрович дважды набрасывал на плечи полушубок с намерением хотя бы пройтись по посёлку и дважды снимал его, выдерживая характер. Под конец он так измучился, что при появлении Лапина с трудом мог скрыть охватившую его радость. В первую минуту он забыл всё — и вчерашнюю обиду, и стыд, и свою неприязнь к Лапину за то, что тот ночевал у Пелевина. Однако вскоре он взял себя в руки и с достоинством, сдержанно ответил на приветствие замполита, отряхивавшего у порога снег с шапки. Впрочем, Лапина всё это вряд ли могло обмануть, — он заметил и лихорадочный блеск разгуловских глаз, и тёмные круги под ними, и первое нетерпеливое движение, как будто Разгулов хотел броситься навстречу вошедшему с крепким рукопожатием.

— Ну, ещё раз здорово, Григорий Александрович, — сказал Иван Фомич, протягивая руку. — Ты что же, выходной взял, или заболел, а?

— Отдохнуть решил, — смущённо ответил Разгулов. — Разденьтесь, я чаю согрею.

— Спасибо. Я не надолго, раздеваться не сто́ит. Сейчас к твоим соседям поеду, в Двиницу. Зашёл вот попрощаться.

— Так… — Григорий Александрович испытующе взглянул на Лапина и умолк.

— А где же твоя жена, дети?

— В гости проводил.

— Один, значит, хозяйничаешь? Ну-ну. Жаль, ребятишек нет, давно я их не видел, пожалуй с месяц; растут понемножку?

— Растут, — невольно улыбнулся Разгулов. — Меньший уже говорить начал, забавно так…

Иван Фомич тоже улыбнулся, вспомнив своих детей. Задумчиво повертев в пальцах забытую на подоконнике игрушку, он положил её на место и сказал:

— Так вот, Григорий Александрович, побывал я на ваших делянках. Вчерашнюю пробку с вагонами ликвидировали уже к утру, сейчас Пелевин ещё тридцать вагонов запросил. Но дадут ли вам эти вагоны — сказать трудно. График-то, оказывается, до сих пор полностью не восстановлен, вот в чём беда. Знаешь, — Иван Фомич строго взглянул на Разгулова, — я бы теперь поставил тебя на место диспетчера и велел бы расхлёбывать эту кашу. Правильно было бы, а?

Разгулов поднял на замполита помрачневший взгляд:

— Там и расхлёбывать нечего. Вы же сами сказали, что пробка давно ликвидирована. Да я и сам знал, что так будет…

— За это людям спасибо скажи, — жёстко проговорил Лапин. — Трудовой подъём на делянках необычайный, гляди, не вздумай чем-нибудь его испортить. С годовым планом вы, пожалуй, справитесь легко, цельтесь теперь на большее — на досрочное выполнение сезонного обязательства. Там Пелевин часовой график собирается вводить, ты в это дело тоже включайся, создай все необходимые условия. По совести говоря, не нравится мне твой отдых, не во-время ты вздумал отдыхать…

Пожалуй, впервые в жизни Григорий Александрович почувствовал, что краснеет, и растерянно, отводя глаза, пробормотал:

— Не я его выбирал, отдых, на что он мне нужен? Руки у меня опустились, не знаю, за что и взяться, а вы говорите…

— Вот этого я не ожидал! — возмутился Лапин. — Тогда я прямо спрошу: признаёшь ты свою ошибку, или не признаёшь?

— Признаю, Иван Фомич, — вздохнул Разгулов и сам удивился, что произнёс эти слова просто, не пытаясь оправдываться, хотя только что намеревался излить перед замполитом свои вчерашние мысли по поводу учинённой над ним несправедливости.

— А раз признаёшь, что же ты из себя оскорблённого праведника строишь? — спросил Иван Фомич, наклонясь через стол к Разгулову. — Не думаешь ли ты, что все мы вчера унизить тебя хотели, а? Мы помогли тебе взглянуть на себя со стороны, чтобы ты мог разобраться в своих ошибках, исправить их, а ты, значит, обиду затаил? В таком случае я могу заранее сказать: хорошего руководителя из тебя не выйдет. Не выйдет, потому что тебе и раньше указывали на ошибки, да, видно, ты считал эту критику неправильной и на свой счёт не принял. Отвык ты от критики, что и говорить, а привыкать к ней всё же придётся. Приучим. Руки, говоришь, опустились? А как же, интересно, думаешь ты пятно с себя смыть, а? Как? Или, может, так и намереваешься жить запятнанным?

Несмотря на жёсткий тон замполита и на обидные слова, Разгулов не только не почувствовал к Лапину неприязни, но, неожиданно для себя, всё более проникался к нему искренним и прочным доверием. Он заметно оживился, в глазах заиграли прежние, знакомые Лапину светлячки.

— Насчёт критики и прочего… верно, было такое дело, Иван Фомич. Я и вчера это чувствовал, только трудно было признаться в этом самому себе. Правильно, Пелевин и раньше меня предупреждал… Сейчас я не берусь, конечно, судить, выйдет ли из меня хороший руководитель, а всё же думаю… думаю, что выйдет, иначе для чего же я здесь? Да и смешно, право, сами же вы до сих пор считали Разгулова неплохим руководителем, а теперь сомневаетесь.

— Верно, считал, — кивнул замполит. — А сейчас сомневаюсь. Докажи, тогда я поверю.

— Докажу…

— Крут ты на поворотах… Скажи-ка: искренне ли ты признал свою неправоту? Убежден ли ты в душе, что неправ? Разобрался ли, почему и как это получилось?

— В основном разобрался, Иван Фомич — твёрдо ответил Григорий Александрович и, подумав, добавил: — Придётся перестраиваться, это ясно.

Иван Фомич поудобнее уселся, на стуле.

— Что ж, Григорий Александрович, судишь ты правильно. Остаётся ещё раз решить, как и