Огни в Снежном - Николай Васильевич Угловский

— Верно сказал Алексей Степанович: славу Снежному завоевал весь коллектив, и никому, будь это даже самый уважаемый человек, запятнать эту славу мы не позволим. Вы, товарищ Разгулов, пытались поставить себя над коллективом и не заметили, как от него оторвались. Между тем, без коллектива вы, как руководитель, ровно ничего не сделаете и сделать не сможете, сколько бы грозных приказов вы ни писали. Мало набрать людей, расставить их по местам и потом «нажимать» на них. Главное — сплотить рабочих вокруг единой цели, помогать им расти и самому расти вместе с ними. Вот тогда коллектив смело пойдёт за вами… Сегодняшний случай с вагонами показал, что вы попросту потеряли чувство государственной ответственности за порученное дело. Да ещё пытаетесь обвинить других в том, что вас подвели. Поистине — с больной головы на здоровую… Правильно посоветовал Попов: разберитесь хорошенько в происшедшем, будьте до конца честным перед самим собой — и вам помогут встать на ноги, вернуться в первые ряды, в которых вы когда-то шли. А если не сумеете или не захотите разобраться, пеняйте на себя…

Иван Фомич, не распуская строгих морщин на лбу, сел. Пелевин с волнением ждал, что скажет Разгулов. В начале собрания Сергей Павлович был полон решимости настаивать на строгом выговоре, сейчас он сомневался: не слишком ли круто? Если бы ему самому пришлось выслушать столько горьких истин, пожалуй, выговор показался бы излишним, — Сергей Павлович и без того сгорел бы со стыда. Неужели Григорий Александрович так ничего и не уразумеет?

Разгулов поднимался со стула медленно, словно всё ещё не решил, следует ли ему говорить. Глубоко передохнув, словно он долго дышал не полной грудью, он блестящими глазами оглядел всех и вдруг усмехнулся криво:

— Стало быть, мне платить за перебитые горшки… — И тотчас осекся, почувствовав, вероятно, нестерпимую фальшь этой чужой, внезапно пришедшей на ум фразы; опустив глаза, он продолжал изменившимся голосом: — В общем, признаю, что с вагонами я напутал. Но я хотел сделать лучше, верьте моему слову. Насчёт ошибок и прочего, в чём тут меня обвиняли… будто я пытался обмануть государство, дискредитировать новую технологию… с этим согласиться я не могу. Не было у меня такого намерения. От людей оторвался — да, возможно, но ещё вопрос, кто тут виноват. Ежели негоден стал — что ж, хоть сейчас готов уступить место другому, однако наперёд заявляю — из Снежного я никуда не уйду. Буду работать там, где доверят, хоть сучкорубом, хоть кладовщиком. Любое дело поручат — не провалю… А над тем, что здесь говорилось, придётся ещё подумать. Кажется, всё.

XXIV.

Уже давно стрелки часов передвинулись за полночь, давно был выпит чай, и Екатерина Андреевна, убрав посуду, легла спать, а Пелевин с Лапиным, окутанные табачным дымом, всё ещё не кончали начатый за ужином разговор и, казалось, вовсе забыли о том, что завтра надо подниматься пораньше, чтобы успеть к первому мотовозу…

Пелевин любил эти ночные беседы с замполитом. Он знал, конечно, что Иван Фомич, бывая на лесопунктах, точно так же подолгу беседует с другими парторгами, но Пелевину почему-то представлялось, что с другими замполит менее откровенен, чем с ним. Удивительно просто и отлично был устроен этот человек! Лапин не признавал, например, что на свете существуют неразрешимые задачи. В нём за годы армии и партийной работы накопилось столько жизненной стойкости и умения разобраться во всякой обстановке, что всегда и везде он мог найти выход из труднейшего положения. Пелевин замечал не раз, что иные руководители либо мыслят всё в огромных масштабах, либо, увязая в мелочах, перестают видеть главное. В Лапине, казалось Пелевину, хорошо сочетались оба эти качества. По мере сил Сергей Павлович сам стремился стать таким работником, который бы, не забывая о повседневном, умел провидеть далеко вперёд… Несомненно, Лапин был ещё и мечтателем, вечно чего-то искал, о чём-то волновался, охваченный множеством проектов и планов. Но тем не менее он был отличным практиком, организатором. Всё, что удалось сделать Пелевину в Снежном, он выполнил под влиянием и при активном участии замполита. Когда он отсутствовал, Сергей Павлович в затруднительных случаях мысленно ставил на своё место Лапина и поступал так, как бы должен был, по его мнению, поступить тот.

С собрания они пришли несколько усталыми, но с чувством удовлетворения, которое у Пелевина, например, всегда предвещало новые большие перемены в жизни лесопункта. Единственно, что портило настроение, были слова Разгулова о своей непригодности, неискренние и двусмысленные, с явным намёком на то, что кто-то намерен сесть на его место. Конечно, все сразу поняли, в кого метил Разгулов.

Пелевина возмутил этот намёк, и он без колебаний голосовал за выговор.

— Ведь это, Иван Фомич, у него не случайно вырвалось, он и раньше, очевидно, думал, что я мечу в начальники. Разубеждать его на собрании было бы бесполезно, потому что принципиальный разговор мы свели бы на личности и смазали бы весь вопрос. Разгулов потому, собственно, и перешёл на намёки, что ему нечем было крыть. Я знаю, никто из коммунистов не поверил ему, а всё-таки меня зло взяло. И вообще — как мне теперь с ним работать? Ведь прежде я уважал его, а сейчас… Боюсь, что у нас с ним ничего путного не выйдет.

— Должно выйти. — Иван Фомич придвинулся к окну, кивнул на полосу света, лежавшую на снегу против разгуловских окон. — Видишь? Он тоже не спит. О чём он думает, по-твоему?

Пелевин пожал плечами.

— Возмущается выговором, наверно… О чём же ещё?

— Возмущаться он мог в первый момент, а теперь, наедине… — Иван Фомич раздумчиво покачал головой, убеждённо сказал: — Разгулов достаточно умён, чтобы понять свою неправоту. От предъявленных ему обвинений не так-то просто отмахнуться. Уважением людей не пренебрегают. И, пожалуйста, не показывайте Разгулову вида, будто с ним ничего не произошло. Напротив… Не бойся, Разгулов не из тех, кто легко отказывается от своей цели, он не опустит рук. И если бы всерьёз встал вопрос о его снятии, я уверен, он бы не сдался без боя.

— Что ж, это, пожалуй, правильно, — улыбнулся Пелевин. — Плох тот, кто не надеется исправить свои ошибки. Между прочим, я не ожидал, что Разгулов останется на собрании после вынесения выговора.

— Почему? — удивился Иван Фомич. — Во-первых, ему никто не разрешил бы уйти, раз не кончилось собрание, а во-вторых, как бы он мог уйти, когда обсуждались производственные дела? Разве он больше