Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова

Дед оседлал любимую тему. Часами просиживая в интернете, он поражался тому, сколько же всякой разной полезной информации у него теперь под рукой. Раньше газеты да журналы выписывали, а теперь вот оно – всё в одном месте. И всего-то за каких-то пятьсот рублей в месяц. Одно плохо: жена не разделяла его восторгов.

– Мне это неинтересно, – обрывала она его всякий раз.

– Так расширять надо круг интересов, Надежда! Работать над собой! – Старик ласково похлопывал жену по плечу.

– Некогда мне над собой работать, мне на огороде работать надо.

– Да ты подумай, вот помрем мы с тобой – кто твою теплицу вспомнит? И вообще… Что после тебя останется? А я уже три жестких диска закачал – внукам наследство. Считай, бесплатно! Ты думаешь, это всегда такая халява будет? Не, они эту лавочку скоро по-любому прикроют или – еще хуже того! – поменяют все к едрене фене, переформатируют. Вот ты слыхала про эффект Манделы, к примеру? Жуткая штука Мандела эта! – продолжал он. – Вот скажи, помнишь ты фильм «Место встречи изменить нельзя»?

– Да отстань ты, некогда мне.

– Не, ты погоди. Помнишь, Высоцкий говорит Конкину: ну и рожа у тебя… А дальше как? А? – Старик только что не подпрыгивал от нетерпения. – Как фраза звучит, помнишь?

– Вот пристал! Как-как… «Ну и рожа у тебя, Шарапов!»

– А вот и нет! – Иван Матвеевич радовался как ребенок. – Пошли, покажу. Нет! Пошли, покажу!

Он тащил жену к компьютеру и щелкал по сохраненной на рабочем столе вкладочке.

– Ну и рожа у тебя, Володя! – со вздохом произносил Высоцкий.

– Во! Видала! – подпрыгивал на месте старик. – А ты говоришь!

Бабка обескураженно смотрела на экран, пытаясь найти какое-то разумное объяснение увиденному. Она-то этот фильм сто раз видела и прекрасно помнила выражение про «рожу».

– Нет, ты понимаешь? Они же специально нас с ума сводят!

– Кто?

– Известно кто! – Иван Матвеевич со значением закатывал глаза наверх. – Они уже много где поменяли. Вот смотри…

Но Надежда Петровна, потеряв уже интерес к увиденному, направлялась к выходу.

– Я ж не просто так, от нечего делать, целыми днями в интернете сижу, – вышагивал следом старик. – У меня, можно сказать, миссия такая! Я интеллектуальный багаж для наших с тобой внуков собираю. Ох, – он схватился за поясницу, – вступило что-то! Слушай, черт с ней, с теплицей этой. Завтра сделаем.

– Ага, щас!

– Не, ну правда, разогнуться не могу.

– Завтра у тебя еще какой-нибудь геморрой приключится.

Старик знал: если бабка себе что в башку втемяшит – всё, пиши пропало. Хоть потоп всемирный, хоть Третья мировая – задуманное она доведет до конца.

– Что ж мне теперь – загнуться из-за теплицы твоей? Вот же хохляндия вредная!

Надежда Петровна по отцовой линии была хохлушкой, и муж в минуты раздражения всегда припоминал жене ее принадлежность к нации, хорошо известной своим невероятным и порой совершенно необъяснимым упрямством.

Бабка, снисходительно усмехаясь, отправилась в огород. Старик же, в сердцах плюнув, прилег вздремнуть. Сон, однако же, не шел, и через полчаса, охая и хватаясь за спину, Иван Матвеевич поднялся с дивана и выглянул в окно. Жена, примостив старую табуретку к теплице, опасно балансировала в попытке набросить пленку на крышу теплицы.

– Вот упертая, навернется же!

Накинув фуфайку, старик вышел из дома.

Управившись с теплицей, Иван Матвеевич присел отдышаться на завалинку, неодобрительно поглядывая в сторону супруги, которая о чем-то оживленно беседовала через забор с соседкой.

– Чего вы там с Жанной Игоревной шушукались? Мне небось кости перемывали? – поинтересовался он у подошедшей и присевшей рядом жены.

– Делать нам больше нечего.

– А то я не видел, как она в мою сторону зыркала!

– Да успокойся ты. Я на юбилей наш пригласила их с Анатолием.

– Час от часу не легче! Этих-то зачем?

Иван Матвеевич соседку терпеть не мог. Та, по его глубокому убеждению, разлагающе влияла на жену. Манерная, напомаженная, на голове всегда укладочка… Недавно еще и подтяжку лица себе сделала. Пенсионный фонд Российской Федерации, а туда же… Строит из себя…

Соседа своего – Анатолия, мужа Жанны Игоревны, – он тоже не жаловал:

– Припрется опять со своими «простите-извините»… Вежливый до поносу! Да еще стихи свои дурацкие начнет декламировать.

Анатолий состоял в местном поэтическом кружке пенсионеров. Мало того – еще и председателем числился.

– Ну а стихи-то его чем тебе не угодили? – хмыкнула Надежда Петровна.

– Да слушать тошно! Стихоплет. Ему лет… – Иван Матвеевич замер, припоминая, сколько же соседу лет. – Да он небось еще Ленина видел! А все туда же: про цветочки да про любовь. Тьфу!

– Ты, главное, молчи, – одернула его жена. – Никто твоего мнения по поводу его творчества не спрашивает. И вообще, не все же такие дундуки черствые, как ты.

– А ты мне не указывай! Привыкла, понимаешь, у себя в школе командовать.

Надежда Петровна до того, как выйти на пенсию, преподавала в школе английский язык.

– И почему это я дундук, интересно? – Старик угрожающе вскинул брови.

– Ну а кто ты есть? – продолжала его подначивать Надежда Петровна. – Ты вспомни! Ты ж мне за всю жизнь ни одного цветочка не подарил.

– О как! Да ты ж сама меня и отчихвостила бы за то, что я деньги на всякую ерунду трачу. – Иван Матвеевич, хорошо знавший прижимистость жены, был искренне возмущен ее неожиданными обвинениями.

– Конечно, отчихвостила бы! А все равно – приятно. Анатолий вон, Жанна рассказывала, несколько лет в день их знакомства цветы приносил на автобусную остановку, где они впервые повстречались.

– Это еще зачем? – опешил Иван Матвеевич.

– Потому что человек тонкой душевной организации. Не то что ты.

– Ну конечно… Куда нам! Со свиным рылом – да в калашный ряд! – криво усмехнулся Иван Матвеевич. – И долго, интересно знать, он цветы на остановке возлагал?

– Да пока у него не спросили однажды, кто, мол, здесь погиб. – Надежда Петровна, не сдержавшись, прыснула.

Ивану Матвеевичу же было не смешно. Он прямо-таки оскорбился:

– Цветы… А ты забыла, как я тебе пальто за шестьсот пятьдесят рублей купил в девяностых, когда все вокруг последний хрен без соли доедали?

Это правда. В чем угодно можно было обвинить Ивана Матвеевича, только не в жадности. Скорее – в неразумной расточительности. Если уж что понравится, то… Так и с пальто получилось. С хлеба на воду перебивались, а тут заходит в магазин коммерческий – так, из любопытства, тогда только-только первые открылись… А там – пальто: драповое, в пол, с