Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова

– Почетное звание «Заслуженный работник культуры Российской Федерации» присваивается преподавателю музыкальной школы Васнецовой Елене Ивановне.

У Ивана Матвеевича екнуло сердце: это ж Ленка! Одноклассница, любовь его первая! Он приник к экрану телевизора и прибавил звук. Сколько же лет они не виделись? Да сорок лет и не виделись, как женился, так и…

Любила она его!.. Ленка-то. Парни говорили, что даже к ЗАГСу приходила во время регистрации, плакала. Да только до того ли ему тогда было? Он же, дурак, кроме Надьки своей, ни о ком думать не мог. Ну надо же! Ленка… А может, не она? Да нет, точно она: и фамилия, и имя совпадают, и то, что в музыкалке работает.

Иван Матвеевич с удивлением отметил, что волнуется. Надо же – даже ладони вспотели. А ведь он, оказывается, все помнит… И родинку на шее, и губы мягкие, податливые, и даже запах волос. Старик напряженно вглядывался в экран, подслеповато щурясь. Изменилась, наверное? Конечно, изменилась – столько лет прошло.

Зал аплодировал. По направлению к сцене, сильно сутулясь, семенила какая-то сухонькая женщина. Подойдя к микрофону, она повернулась, и… Иван Матвеевич увидел испещренное морщинами лицо с седенькими, еле заметными бровками и ярко напомаженными губами. На сморщенной черепашьей шее красовался кокетливо повязанный красный газовый шарфик. Старушка улыбалась, кланялась, прижимая к груди букет. Зал продолжал аплодировать, а Иван Матвеевич заметил, что у его первой любви не хватает одного зуба.

Старик заплакал…

* * *

Вечером Иван Матвеевич напился. Крепко напился. Так-то он был не любитель. Разве что по праздникам, за компанию. По молодости, случалось, позволял себе лишнего. Ну так а кто не позволял? Не зря говорят: грехи молодости. Другое дело – старость. Какие уж тут грехи? Здоровья – чуть да маленько.

А тут вот согрешил. Да так, что не помнил, как до дивана дополз и отключился. Да и как не напиться от таких дел? На старости лет навроде сироты неприкаянной живет.

Ночью Иван Матвеевич проснулся оттого, что во рту пересохло. Не вставая с дивана, нашарил рядом на полу баклажечку с водой. Была у него с некоторых пор привычка: чтобы ночью лишний раз не подыматься, загодя водички себе приготовить. Прильнув к горлышку, хлебнул раз, другой и… поперхнулся. Что такое?! Ох ты ж! Перепутал! Не та баклажечка! Совсем забыл после генеральной уборки поставить на место моющее средство для посуды – так и осталось на полу, рядом с диваном.

Он подскочил как ошпаренный и, отплевываясь, кинулся к ведру с водой. Зачерпнув ковшиком, принялся пить – торопливо, взахлеб. Вскоре почувствовал, что содержимое просится наружу. Етить твою…

Зажимая рот ладонью, он выскочил за дверь и в панике заметался по двору. Наконец ринулся в огород. Забежав за теплицу, рухнул на колени и дал волю «чувствам». Его выворачивало так, что казалось – все кишки на грядках оставит. Жидкость, покинувшая чрево старика, красиво пенясь, пузырчатой рекой стремительно расползалась по грядкам, заполняя собой все близлежащее пространство. Опроставшись, он обессиленно откинулся на спину, запрокинув всклокоченную бороду в ночное мглистое небо.

Ночь выдалась тихая, безмолвная… Легкий ветерок чуть слышно шевелил листву яблонь, склонивших свои ветви над измученным ликом страдальца. Из палисадника доносился робкий щебет пробудившихся раньше времени птах, должно быть встревоженных дедовым икотным рыком. А на небе из-за набежавших с вечера туч выплыла сияющая золотистая луна. Ничто больше не нарушало ночное безмолвие. Старик лежал чуть живой, а из полуоткрытого его рта выдувались и медленно уплывали ввысь огромные, переливающиеся в лунном свете мыльные пузыри. Они плавно поднимались и устремлялись высоко вверх, цепляясь за ветви яблонь.

«Крас-сиво!» – подумал старик, любуясь причудливой фантасмагорией, представшей его недужному взору. И тут же одернул себя. Вот выйдет бабка поутру, а ты уже того… остыл! В таком-то неприглядном виде. Стыдоба! Да еще все грядки ей испоганил. Тут, даже если сам не окочуришься, Надька добьет. Не-е-е… Так дело не пойдет. Отступать надо, пока не поздно. На ранее укрепленные позиции, так сказать.

Жалобно постанывая, Иван Матвеевич с трудом поднялся и, покачиваясь, направился к времянке, откуда уже доносилось беспокойное поскуливание Валета.

* * *

Проснулся Иван Матвеевич поутру – голова раскалывается… Сил нет! Да, завязывать, однако, надо с такой жизнью беспризорной. Не то либо язву себе наживешь, либо траванешься чем.

И спина болит. Конечно, попробуй поспи на драном диване третью ночь подряд. Остеохондроз еще этот проклятый! Иван Матвеевич перевернулся на другой бок. А дома – матрас. Ортопедический. Дочь подарила. Почивал бы себе сейчас как младенчик. Горя бы не знал! Опять же, Надька за стеночкой… А тут, как сыч, один.

«И чего я, в самом деле, взъелся на нее? Ну наговорила сгоряча. С кем не бывает?» Да и прав Анатолий… Сколько она для него сделала! Взять ту же историю про ногу про поломанную. Ведь Надежда за ним, как за дитем малым, ходила. Хотя, с другой стороны, ногу он сломал, надо сказать, по ее милости. Чё уж…

Приспичило ей, понимаешь, на чердак мешки со старым тряпьем перетаскивать. И, как всегда, не вовремя: по телевизору только-только новости начались. Нет, он и не отказывался помочь. Новости бы только одним глазом глянул. Тут в мире не пойми что творится! Америкосы совсем страх потеряли – санкциями грозят. Японцам – тем Курилы, понимаешь, отдай. В стране опять же все через пень-колоду. А этой хоть бы хны! Да и какая разница-то, когда эти мешки на крышу закинуть? Часом раньше, часом позже… Новости бы только посмотрел… Так нет, она же ни в какую. Сама поперлась!

Иван Матвеевич, чертыхаясь, отобрал у жены мешок. Полез. И вот уже под самым потолком впопыхах – все ж на нервах! – оступился, ну и… Загремел. А упав, так затылком об пол саданулся, что даже отключился на какое-то время. Очнулся от Надькиных воплей. Сгоряча хотел подняться, да какое там! Боль в ноге такая, что шары на лоб лезут. Иван Матвеевич даже, грешным делом, матюгнулся сквозь зубы. Хотя сроду за ним такого не водилось.

Надежда сбегала за одеялом, кое-как перевалила на него пострадавшего и поволокла с веранды в дом. А в нем весу-то – девяносто кэгэ! Тащит она его, точно санитарка по полю боя. Сама подвывает от страха. А его и злость, с одной стороны, берет, что покалечился из-за жены родной, а с другой стороны – жалко бестолочь! Он ей:

– Брось меня, командир! Брось… – Ну вроде как рассмешить, напряжение снять.

А та еще пуще рыдать давай. И