Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова

Вспомнил он картину эту, и так вдруг неловко ему стало. Вот старый дурак! Разводиться он надумал. Да таких жен, как его Надька, еще поискать! Ведь чего только за сорок лет не пережили вместе!

Вот в этой самой времянке и начинали они свою семейную жизнь. С батей за месяц построили – к свадьбе торопились. Дело нехитрое: опалубку сколотили, шлаком залили, стены заштукатурили. Своими силами обошлись. Печника только пришлось приглашать. Родители предлагали молодым, пока те своим постоянным жильем не обзаведутся, с ними пожить – дом-то большой, просторный. Но они с Надюхой ни в какую! Шибко уж им самостоятельной жизни хотелось. Только во времянку перебрались, сразу принялись на кооператив копить. Правда, в квартире пожить им так и не довелось. К тому времени, когда они денег заработали, неожиданно умерли родители Ивана, один за одним. Сначала отец, следом мать. И ведь молодые ж совсем. Моложе его теперешнего.

Иван Матвеевич, вспомнив покойных родителей, потянулся за папиросами на тумбочке. Не вставая с дивана, закурил. Вот ведь, с армии не курил! Закуришь тут.

Да… А как мать схоронили, стали думать – что с домом делать. Ведь не сегодня завтра ордер на квартиру должны получить. Иван уже и ремонт начал. Ну что? Подумали-подумали – и решили отказаться они от кооператива. Рука не поднялась чужим людям родительский дом продавать.

Дочка на ту пору уже в школу пошла. А поначалу… Вот в эту самую времянку Танюшку из роддома и принесли. Обстановка: диван, по дешевке с рук купленный, да стол конторский списанный – отец с работы притартал. Дочь первое время в ванночке для купания спала.

Иван Матвеевич улыбнулся, вспомнив, как перепугался, когда Танюшку первый раз распеленали. Он же младенцев до этого не видал никогда. А тут… Лежит перед ним сморщенная, красная, в присыпке вся… Ручонки-ножонки тонюсенькие, кривенькие. И трясутся еще. Жуть! Больной, короче, ребенок. Невооруженным взглядом видать. А жена – ничего: агукает с дитем. Веселая такая! Чему радуется? Горе такое – урод родился! Шок, видать. Защитная реакция. Вот и делает вид, будто не замечает, что неведому зверушку народили. Не по себе Ивану стало, но виду не по́дал, чтобы Надьку не расстраивать. Потом все ж таки не утерпел и осторожненько так спрашивает: а чего, мол, с ребеночком такое? Ну тут Надежда ему, дураку, объяснила, что маленькие – они все такие. Не поверил. Вот только когда Танюшка щеки наела да лосниться начала от молока грудного, вот тогда только от сердца отлегло.

А дочка беспокойной была – кричит и кричит без конца. Бывало, проснется Иван ночью, смотрит: жена, над кроваткой согнувшись, стоит – грудью кормит. Окликнет ее, а она не отвечает – спит. Иван так в армии, в карауле у полкового знамени части, стоя спал. Так там хотя бы после дежурства днем давали отдохнуть. А тут? Тут и днем присесть некогда. Сам-то на работе с утра до вечера, а после работы да по выходным калымил – на квартиру зарабатывал. А Надька – одна. Это сейчас у них дома и газ, и туалет тебе теплый, и кабина душевая… А тогда? Печь истопи. За водой на колонку сходи. Стирка – на руках. Машинки стиральной и той попервости не было. Да огород еще. Так что о прежних ручках Надиных, на которые он наглядеться не мог, только память и осталась.

Нет… Все ж таки женщины – это особый народ. Ни один мужик такого не выдержит. То зубки у ребенка режутся – плачет, то животик, то еще беда какая приключится. Поди пойми, чего ему надо. А когда мастит у жены случился да грудь ей в больнице располосовали? У самой температура, грудь перебинтована, Танюшка не спит, орет-надрывается… А ведь ему тогда и в голову не приходило пожалеть жену лишний раз, приласкать. Не… Вроде как так и надо. Дурак молодой!

А девяностые?

Такое разве забудешь! После того как завод закрыли, Иван Матвеевич почти целый год случайными заработками перебивался. То грузчиком в соседнем магазине, то дворником. Боялся: только бы знакомых не встретить. Стыдоба же! В недавнем прошлом – начальник цеха, уважаемый человек. А теперь вот – с метлой в руках. А куда деваться? Жить как-то надо. Дочь на ноги ставить: она в тот год в институт поступила. Денег на дорогу туда-обратно да там на поесть. Опять же, девчонка молодая – одеться хочется. А у нее с матерью – смешно сказать – одно пальто на двоих. То самое, которое он на последние деньги купил. Хорошо, жена в школе во вторую смену работала, а Танюшке на учебу с утра. Бежит в обед с занятий, торопится, чтобы пальто матери отдать, опоздает – той на работу идти не в чем.

Так что за любое дело хватался Иван. Даже в тюрьме довелось поработать. В охране. Бывший коллега, можно сказать, по блату устроил. И ведь что интересно… Кругом разруха, производства стоят, зарплату месяцами не платят. Только в тюрьме полный порядок: паек, форма. Атмосфера та еще, конечно, но… «Ничего, – уговаривал себя Иван, – уж как-нибудь». Через месяц-другой он и в самом деле вроде как пообвык. Да тут, на беду, в его дежурство зэка одного привели – в больничку отправить. Он рот себе проволокой медной зашил. В знак протеста: типа не желает с начальством разговаривать. Иван как глянул на этот флешмоб… Ноги в руки – и в отдел кадров. Пропади она пропадом, служба такая.

В итоге и сам без работы, и Надьке в школе зарплату какой месяц не платят. В магазинах – шаром покати. На прилавках один сок березовый. Как сейчас помнит – в банках стеклянных, трехлитровых. И главное дело, никто в толк взять не может – как так? Страна в три смены пашет, а в магазинах ни шиша. У них соседка на продуктовой базе работала, так она рассказывала, что на складах-то всего полно. Иван тогда не поверил. Да и как в такое поверить? Это уж потом все понятно стало. Когда в девяносто втором, сразу после Нового года, цены отпустили. Зашли они с женой в магазин, а там… Прилавки ломятся: и масло тебе, и колбаса пяти сортов, и сыр… В один день все появилось! Все что душеньке угодно. И народу – никого.

Стоят они с Надькой, на ценники пялятся и понять не могут – это что? Сосиски? Тридцать рублей?! А были два рубля шестьдесят копеек. На молоко в десять раз цена