Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова

И вот наконец, когда за окном забрезжило, на белоснежный лист бумаги из-под пера мученика излилось:

Веришь, нет? Я не спал этой ночью.

Сорок лет – это ж очень и очень!

* * *

Пробравшись на цыпочках в комнату спящей жены, Иван Матвеевич поставил купленную зятем корзинку с букетом на пол рядом с кроватью и направился было к выходу, но тут же передумал. А если не заметит, когда вставать будет? Наступит. На подоконник? Нет, места мало.

Наконец он принес из кухни табуретку, умостил на нее букет и тут же пристроил листочек со стихами.

Надежда Петровна, пока он копошился, едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться, не выдать себя. Букет она еще вечером обнаружила, заглянув к мужу во времянку. Завтра годовщина, гости придут, а тут на́ тебе – брань междоусобная. Хочешь не хочешь, а мириться надо. Но мужа, как нарочно, на месте не оказалось. Окинув взглядом холостяцкое жилище, Надежда Петровна машинально поправила занавеску и неожиданно обнаружила припрятанные цветы.

То-то же! Она приосанилась, расправила плечи и победно улыбнулась.

И вот теперь, доигрывая, так сказать, финальную часть семейной трагикомедии, Надежда Петровна старательно притворялась спящей.

Старик же, пристроив букет, прилег в зале на диван в ожидании, когда его благоверная проснется. Он заранее представлял, как та удивится и обрадуется. Да что там удивится – восхитится! Это ж кому сказать – не поверят: он, Иван Переладов, сам стихи написал.

Жена, как назло, долго не вставала. То ни свет ни заря подымется, а тут разоспалась.

Пока ждал, он и сам закемарил.

И приснилось ему, будто стоит он на берегу моря. А море синее-синее. И солнце! Столько солнца вокруг, столько солнца – как в детстве! И так оно слепит – глазам больно. И радуга – с одного берега на другой. И… пузыри мыльные вокруг. Огромные-преогромные! Переливаются в солнечных лучах.

Загляделся старик на этакую красоту! Хочет он отражение свое в них рассмотреть, да только вместо себя Надю видит. Но не теперешнюю, а ту – его Надю. Молодую, красивую. Смотрит она на него и хохочет. Заливается прямо. И так радостно ему, так волнительно, прям сердце обмирает.

Проснулся и в уголках глаз слезы почувствовал.

С улицы доносились радостные, возбужденные голоса и смех: собирались гости.

Старик поднялся с дивана и зашел в комнату жены. На аккуратно заправленной кровати лежал свернутый бумажный листок. Иван Матвеевич развернул его:

Верю я, что не спал этой ночью.

Столько лет не живут – это точно!

«Вот хохляндия!» – Иван Матвеевич утер повлажневшие от умиления глаза и пошел встречать гостей.

Несгибаемая Катерина

Она мучилась уже неделю. Спина болела до тошноты, до темени в глазах. Боль отдавала по всему телу. И раньше, случалось, прихватывало поясницу. Ну, да мазью натрешься какой – оно и отпустит. А тут…

* * *

Катерина – сухощавая, жилистая старуха. Энергичная и деятельная не по годам. Целыми днями колготилась она по хозяйству, приводя в порядок свое изрядно обветшалое за последнее время подворье и старенький дом-пятистенок. Вздыхала, ревниво поглядывая на добротные соседские усадьбы. Сделать бы все по уму, да силы уже не те… С зятя-то что возьмешь?! А мужа своего уж сколько лет как схоронила. Молодые же, пока своим домом не обзавелись, жили с нею. И как они ни старались ее угомонить – куда там!

Не было в хозяйстве такого дела, с которым бы Катерина не справилась. Особенно уважала работу мужскую: дрова ли колоть, снег ли чистить, огород ли копать – все едино! Сарайку опять же старую разобрать, яму сливную вырыть – с превеликим тебе удовольствием! А вот кухню терпеть не могла. Ее ж, бабскую-то работу, не видать: сварил – съели, дома убрался – глядишь, опять беспорядок. Внуки. Что тут поделаешь? С утра до вечера колотишься без продыху, и никакого тебе наглядного результата.

А работала Катерина без удержу! Иной раз поесть забывала.

– Ох, нехорошо мне что-то сегодня, – жаловалась она дочери Антонине.

– Чего нехорошо-то? В каком месте?

– Слабость, – прислушавшись к себе, заключала Катерина.

– Слабость… Опять, поди, не ела! Ела, нет – спрашиваю?

– Да не помню я! – отмахивалась мать.

Добро бы только поесть забывала – это еще куда ни шло. А то ведь подвиги ее трудовые зачастую сопровождались нешуточным членовредительством. Катерина ходила вечно перебинтованная, заклеенная пластырями, руки-ноги в синяках – страшное дело!

С месяц назад, к примеру, рубила дрова и угодила топором по пальцу. Благо вскользь. Вгорячах замотала тряпкой – и дальше колоть. Потом уж глянула, а там…

– Да что ж ты за человек-то такой?! – ругалась на нее дочь. – Тебе лет сколько? Помнишь, нет? Другие, приличные, старухи с внуками нянькаются или на лавочках возле дома сидят да семечки лузгают. Ну, если уж не сидится на месте – так блинчиков, что ли, ребятне напекла бы или пирогов каких. Чего тебя все на подвиги-то тянет?

– А ты поучи, поучи мать! – недовольно ворчала в ответ Катерина. – Мать-то совсем дура, без тебя не знает, что ей делать.

– Да ведь перед соседями стыдно! – распалялась Антонина. – Ведь они ж думают, мы тебя эксплуатируем на старости лет. В доме мужик, а бабка по крышам лазит! Вот за каким лешим тебя на крышу вчера понесло? Ведь опять чуть не навернулась!

– А чего ж! – возмущенно вскидывалась Катерина. – Вас, что ли, дожидаться, пока антенну поправите?

– Тьфу! Вот правильно говорят: горбатого могила исправит, – махала рукой дочь.

– Ничего… недолго, поди, уж осталось. – Катерина оскорбленно поджимала губы.

«Вот и поговори с ней после этого!» – вздыхала Антонина.

И правда: чем старше мать становилась, тем сложнее детям было с ней сладить. Порой казалось, назло все делает или доказать кому что хочет. При этом, как мать ни хорохорилась, по всему было видно: сдает Катерина Петровна. Возраст – никуда не денешься. Прошлым летом у нее в очередной раз переклинило спину: ни согнуться, ни разогнуться. Ей бы врачу показаться, да только никаких врачей Катерина не признавала. Поэтому дочь, не спросясь, записала ее к массажисту. И деньги вперед заплатила, о чем и сообщила матери.

Катерина, узнав, вскипела:

– Это ж в район мотаться!

– Ничего. У тебя зять есть. Свозит. Не переломится.

Делать нечего – деньги уплочены. На массаж она честно десять дней отходила. Спину отпустило. Но дочери за это время пришлось много чего о себе выслушать.

– Ну чем ты опять недовольна? – недоумевала Антонина. – Прошла ведь спина! Не зря сходила.

– Прошла… Мне