Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова

Николаю вспомнилось, как в детстве частенько гостили они с братом у бабули, в деревне. Прибегут, бывало, вот в такую же непогодь с улицы, скинут одежонку – и на печь: греться. А в углу – все в снежных катышах – колом стоят, взявшиеся ледяной коростой штаны с начёсом, примёрзшие к валенкам. Оттаивают.

Внуки Николая, те зимой и в хорошую-то погоду из дома носа не высунут, – сидят сиднем, в планшеты свои уткнувшись! – чего уж про мороз говорить? А они с Пашкой целыми днями в любую погоду на улице пропадали. Иной раз так загуляются, так закоченеют, что уж и ног не чуют, а домой всё одно не загонишь. То с пацанами соседскими в Царя горы хлещутся, то пещеры в сугробах возьмутся рыть. А то ещё на лыжах затеятся. По периметру огорода лыжню проложат – и давай круги наматывать. Батя покурить выйдет, подбадривает: «Олимпийскому резерву физкульт-привет!» А огород-то у бабки большущий, прям как стадион, на который они с батей за его заводскую футбольную команду болеть ходили. Сам отец из-за ранения на фронте играть не мог, а до войны классным вратарём был. Он и сыновей с детства к спорту приучал. Пашка – тот страсть как хотел знаменитым спортсменом стать! Вот и носился по огороду во все лопатки, норовя обогнать старшего брата, то и дело наступая тому на лыжи.

Набегаются, бывало так, нагуляются, промёрзнут до самых до костей, а потом на печи сидят – отогреваются. А за окном… Ну прямо как сейчас: темень, вьюга… Ветер на дворе бухает незапертой калиткой, жутковато завывает в печной трубе, деревянные ставни на железных крючьях жалобно поскуливают, точно пёс дворовый… А бабка, орудуя ухватом у печи, приговаривает: «Ишь как вьюга-то разыгралась, точно нечистый в кулак дует».

Братан трусится, жмётся к Николаю, шепчет:

– И чего это у нас бабаня чуть что – нечистого своего поминает? То он у неё в кулак дует, а то вчера, у дядьки Ивана в гостях, за столом стаканы перепутала, бражки хлебнула из дедова – и опять: «Ох! Нечистый попутал». И смеётся. А когда я капелюшечку попробовал, она мне по уху! Я ей: «Меня, бабаня, тоже нечистый попутал». А она: «Нечистому ещё у тебя поучиться надо».

Пашка обиженно шмыгал носом.

– И вообще, нам в школе говорили: нет никого. Ни бога, ни чёрта. Выдумки всё это, для таких вот тёмных старушек, как наша бабаня, – продолжал бухтеть Пашка, теснее прижимаясь к старшему брату.

Да… Сколько с тех пор прошло? Уж больше полувека. Подумать страшно. Николай докурил и, прикрыв форточку, отправился на боковую.

* * *

Ему вновь, в который уже раз, приснился родительский дом. Снилось ему, что стоит он у калитки. Промозглый, сырой ветер задувает со всех сторон. Николай поднимает воротник плаща, поёживаясь то ли от холода, то ли от неясной мучительной тревоги. Он заходит во двор, засыпанный осенней листвой. Проходит мимо ржаво поскрипывающих на ветру детских качелей. Опасливо заглядывает в окна с побитыми стеклами.

Подойдя к покосившемуся крыльцу, Николай кладёт ладонь на шершавые, растрескавшиеся от дождей и солнца деревянные перила. Шаткие ступени со скрипом прогибаются под ногами. Неожиданно резкий порыв ветра настежь распахивает перед ним входную дверь…

В доме пусто.

Ни мебели. Ни вещей. Только голые, ободранные стены. Сквозняк гоняет по полу обрывки обоев и старые, пожелтевшие от времени газеты. Николай подымает глаза – на стене портрет родителей. Смотрят – как живые. Строго так смотрят. Николаю хочется убежать, спрятаться, как в детстве бывало, когда нашкодит. Развернувшись, он спешит прочь и неожиданно всем своим нутром чувствует тягучий, протяжный вздох за спиной. Леденея от ужаса, Николай выскакивает из дома. И, уже подбежав к калитке, вдруг слышит негромкий, тоненький плач. Оборачивается – брат. Маленький совсем. Лет пять ему, не больше. Стоит на крыльце: штанцы короткие, пальтишко старенькое, отцовым ремнём перепоясано, шарфик, молью побитый… Стоит, носом шмыгает. Николай хочет подойти к нему, а ноги, точно ватные, не слушаются. Руки тянет, а руки, будто свинцом налиты, – не поднять. Кричит ему что-то, а голоса нет. Только чувствует – слёзы на лице. Так и проснулся.

Он включил ночник, посмотрел на часы: без четверти семь. Можно, конечно, ещё поспать, тем более что лёг он далеко за полночь, да какой теперь сон. Осторожно, чтобы не разбудить жену, поднялся и направился на кухню. На кухне включил чайник, полез в шкаф и замер, неосторожно загремев посудой. Чай уже закипал, когда из комнаты донёсся телефонный звонок. Ну вот… Брат. Больше некому. Кому ещё придёт в голову в такую рань звонить? Может, не брать?.. Трубку-то. Николай тяжело вздохнул. Да как не брать? Вдруг случилось что? А с другой стороны – чё с ним случиться может?

Тьфу ты! Чтоб тебя!..

* * *

Трезвым Павел с братом не общался. Да и когда он трезвым-то последний раз был? Ну а с пьяным какие разговоры? Одно да потому. Звонил он всякий раз, как будто нарочно, в самый что ни на есть неурочный час: то посреди ночи, когда добрые люди спят давно, то утром, чуть свет. В общем, как глаза продерёт с бодуна, так и названивает. И несмотря на то, что разговор обычно начинался тихо-мирно, как говорится – за здравие, заканчивался он всё одно за упокой. А именно – скандалом. И причиной тому была привычка Павла искать виноватых во всех своих бедах и несчастьях. Виноваты у него были все: начальство, бывшая жена, правительство, само собой… Но самым крайним в этом ряду в оконцовке всякий раз оказывался брат.

Иногда Павел заявлялся самолично: как правило, деньжат перехватить. Заявлялся уже крепко поддатый. Ещё и с собой приносил. Был он при этом болезненно оживлён, глаза лихорадочно блестели, руки тряслись от возбуждения. Бутылка в кармане не давала покоя. Николай с тоской смотрел на младшего брата, силясь разглядеть в нём хоть что-то от того, прежнего, Пашки. Того, которого он помнил с малых лет. Но… Ничего от него, от прежнего, не осталось. Ни-че-го…

Николай не раз себя спрашивал: почему у брата в жизни всё наперекосяк? Вроде и умом бог не обидел. И наружностью. Да и с людьми Павел легко сходился. С детства у всех в любимчиках ходил. К бабке в деревню приедут, так Николай в первый же день с местной пацанвой передерётся. Тех же хлебом не корми – дай городских позадирать. А Пашка…