Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова

Николай, живший до этого в родительском доме, к тому времени квартиру купил, а из дома хотел что-то навроде дачи сделать: участок большой, на окраине… А тут, раз такое дело, пустил брата пожить, несмотря на то что в своё время выкупил у того долю.

Павел воспринял это как должное. Даже спасибо не сказал! Он вообще сильно изменился с тех пор, как перестал летать. Злым стал, дёрганым, обидчивым и – вот уж чего за ним никогда не водилось прежде – завистливым. Дом превратил в настоящий притон, в котором день и ночь отирались его собутыльники. Николай, заглянув как-то раз проведать брата и ужаснувшись увиденному, зарёкся приходить впредь. А Павел к брату захаживал. И визиты его неизменно заканчивались скандалом.

– Не пускай ты его ко мне, ради бога! – просил Николай жену. – Скажи: нет меня дома. Не могу я. Доведёт ведь! Прибью его когда-нибудь.

И жена самоотверженно вставала на пути у непутёвого шурина. А Николай мучился, страдал, чувствуя себя виноватым.

– Да что ты сделать-то можешь? Он ведь не дитё малое. Взрослый мужик, – уговаривала его жена.

– Я же старший…

Родители их умерли рано. Николай лишь, когда свои дети подросли, понял, что Пашка ведь пацан тогда совсем был. Ему только-только двадцать исполнилось, когда отец с матерью один за другим ушли. А Николай как-никак старший. Хотя… на сколько он его старше-то? На пять лет. Но уже семья была, детей двое. Своих забот выше крыши. Николай, конечно, брату на первых порах как мог помогал, и всё ж таки терзала его вина, особенно последние годы. Как ни старался не думать о непутёвом брате – нет, не отпускало.

Он-то помнил его ребёнком. Помнил, как того из роддома принесли, как нянчился с ним, в кроватке качал. Помнил, как они у бабки, в деревне, по выходным зимой гостили. Зимы тогда холодные были. Не то что нынче. Изба к утру выстывала. А брательник прижмётся к нему под одеялом, ручонками обхватит, пригреется – и сопит себе, носом в спину уткнувшись. Николай даже запах его – детский, чистый – до сих пор помнил. И сейчас, всякий раз, глядя на брата, – постаревшего, обрюзгшего, пропитого, – морщась от смрадного перегара, Николай тщетно искал в сердце своём остатки той любви, почти отцовской, что питал когда-то к нему. Искал – и не находил. Не осталось любви. Только вина. Вина и жалость по пропащей душе…

* * *

…Телефон продолжал настойчиво звонить. «Жену же разбудит!» – спохватился Николай. Внуки вчера допоздна загостились, уморили бабку совсем, а этот паразит… Ну, что ты будешь делать! Николай поспешил к телефону. Попил, блин, чаю!

– Николай Иванович? У нас для вас очень выгодное предложение. Только для вас и только до конца месяца одобрен кредит…

Не дослушав, Николай бросил трубку. «Сукины дети…».

Звонок всё-таки разбудил жену. Они вместе позавтракали, посмотрели новости по телевизору. Жена осталась прибираться на кухне, а Николай потихоньку взялся переклеивать обои в спальне. Он давно уже собирался, да всё руки не доходили: то одно, то другое. А вчера наконец всё для ремонта прикупил, всё приготовил… Только начал – брат позвонил. Ну и… Опять разругались вдрызг. А теперь душа не на месте. Вот ведь зараза! Сам-то сейчас небось спохмела дрыхнет без задних ног, а ты тут переживай. За работой Николай вроде как отвлёкся от дурных мыслей. Однако, раскатывая по полу очередной рулон, он поймал себя на том, что прислушивается, ждёт. Звонка ждёт. От брата. Сон ещё этот… Больше всего боялся Николай, что траванётся брат гадостью какой-нибудь.

Он подошёл к телефону, набрал номер Павла. Подождал. Нет, не берёт. Пора бы ему и проснуться: время к обеду.

Николай вышел в прихожку, накинул пуховик.

– Ты куда собрался? – высунулась из кухни жена.

– Пойду Павла проведаю.

– У тебя здоровья много? Ты вчера только зарекался общаться с ним. Доведёт тебя паразит этот.

– Да ладно, Маш. Я туда и обратно. Гляну только: живой он, нет.

– Да что ему, алкашу, сделается?

Николай вышел из подъезда, застёгивая на ходу пуховик, и невольно зажмурился. Солнце вовсю слепило, отражаясь в льдистом искрящемся глянце на заметно осевших сугробах. С козырька подъезда, радужно переливаясь, свисали длинные, тонкие, тающие на глазах сосульки. Первая оттепель. Надо же… Как будто и не было ночной снежной замяти. Николай пошагал к остановке трамвая.

Шёл и думал…

Вот придёт сейчас к брату, а тот с похмелья. А может, уже с утра накатить успел. Ведь опять скандалить начнёт. Опять истерики его пьяные терпеть. Сил уже нет! И не денешься никуда. Брат… всё-таки.

Добравшись до места, он остановился у ворот дома.

Так… главное – спокойствие! Главное: ни на какие провокации не поддаваться. Он решительно зашёл во двор. Двор был нечищен. К крыльцу вела узкая протоптанная дорожка, над которой опасно нависали сползающие с крыши пласты подтаявшего снега. Не доходили у хозяина руки до хозяйства. Недосуг, видать! Пробираясь к крыльцу, Николай услышал, как за спиной с шумом ухнуло. Обернувшись, он увидел на месте тропинки, по которой только что шёл, сошедшую с крыши гору снега. «А могло бы и на голову… – с досадой подумал Николай. – Пошёл проведать братца, называется. Лежал бы тут…»

Поднявшись на крыльцо, он прошёл на веранду, постучал в неплотно прикрытую дверь и переступил порог:

– Есть кто живой?..

В доме было нетоплено. Живым и не пахло. Хотел было разуться, но, глянув на грязный, затоптанный пол, передумал. Давно он не был у брата. Это ж надо было так родительский дом запустить! Да… Вытерев ноги о драный половик, он прошёл в комнату.

Павел сидел за столом, уронив голову на руки. Стол был заставлен стаканами, пустыми бутылками и тарелками с остатками скудной засохшей закуски вперемешку с окурками. По всему видать, не один день гуляет брат. Николай огляделся по сторонам: из всех углов веяло запустеним и безысходностью. Потрескавшаяся, с отвалившейся местами штукатуркой, печь. Раковина – с горой давно немытой, уже взявшейся плесенью посуды. Колченогая кровать – со сбитой в комок несвежей постелью. Одна из ножек кровати была сломана и вместо неё хозяин подложил пару кирпичей. Со стены свисал оборванный край обоев. На окне – замызганные занавески. Николая покоробило от увиденного. Да, брат… Как же ты дошёл до жизни такой? Он присел на табурет напротив. Павел поднял голову.

– А-а-а… – Пришёл…

Из-под тяжело нависших бровей на Николая воспалённо смотрели мутные, в красных прожилках глаза.

– Ты чего трубку-то не берёшь? Я думал