Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова

покомандовать: начальство на работе, жена, ты вот тоже… А нынче я сам хочу в командирах походить. Вот ничего, понимаешь, в этой жизни поганой больше не хочу, а начальником побыть напоследок хочу.

– С тебя начальник, как…

– Не скажи, – самоуверенно перебил его Павел. – Я бы им всем… – Он погрозил пальцем. – Всем бы показал! С меня, знаешь, какой начальник бы вышел? О-о-о… Или депутат! А лучше – мэр! Они бы у меня все!.. Все по струнке ходили. Я бы их научил свободу любить. Уж я бы порядок навёл!

– Навёл бы он. Ты у себя дома для начала порядок наведи. Да во дворе. Меня вон чуть не убило сейчас. Тает всё, а ты снег до сих пор с крыши не скинул.

– А что? – не слушая брата, продолжал развивать мысль Пашка. – У нас родня большая. Если каждый проголосует, это ж сколько голосов наберётся? Во ты за меня разве не проголосовал бы?

– Я?.. Да ни за что!

– Это ещё почему? – опешил Пашка.

– Да это ж городу сразу хана.

– Шкура ты, а не брат. – Павел сплюнул прямо на пол. – Все вы… Пока деньги были, Пашка всем нужен был, а как отлетал своё… Всё! Приплыли. Греби ушами в камыши, Паша. Каждый морду воротит. Брезгует! Саньку́, корешу своему, звоню, так он даже разговаривать со мной не стал. Он, понимаешь, полгода не пьёт, так ему теперь со мной и поговорить западло́!

– Ну, свату своему бы позвонил. Вы же с ним дружбу вроде водите.

– Свату? – Пашка презрительно скривился. – А с этим-то о чём базарить? С алкашом. Он же пьё, как собака.

– Кто бы говорил!

– Ты меня-то со сватом не ровняй. Да мне бросить… как два пальца об асфальт! Я, если хочешь знать, в любой момент, если захочу, я…

– Вот и захоти. А, Паш? Перед родителями же покойными стыдно. Мне перед ними ещё ответ держать, как помру да встречу их там.

– Родителей вспомнил! – Пашка зло ощерился. – А что ж ты родителей не вспоминал, когда меня с работы выпнули, как собаку? А? А когда меня жена родная из дома…

– Ну чего? Чего ты вызверился? Ты, между прочим, в дому моём живёшь.

– В родительском дому! Не в твоём. Имею право!

– Так ты за него деньги получил. Забыл?

– Рассказывай… Деньги! Да были бы живы родители…

– Да слава богу, что не видят родители, во что ты превратился.

– Так, да? Так?! Ну и пошёл вон!

– Я вижу, без толку с тобой говорить. – поднялся Николай. – Ты нормальных слов, видать, не понимаешь.

Он направился к выходу.

– Уходишь, да? Уходишь? Ну и вали! А-а-а… – Пашка рванул на груди рубаху. – Пропади она пропадом, жизнь эта поганая. Ненавижу! Повешусь – будете тогда знать… Будете потом…

– Кончай комедию ломать! – прикрикнул на него Николай. – Повесится он… Если ты для меня стараешься – не старайся: я к этому цирку уже привык.

– Не веришь, да? Не веришь? – Павел с ненавистью смотрел на брата. – А и правильно. Не дождётесь. Ты ещё раньше меня загнёшься! Я ещё на поминках твоих напьюсь. Я… – Он запнулся.

Николай развернулся и взялся за ручку двери.

– Да чтоб ты сдох! – ударило его в спину.

Николай выскочил на крыльцо и в сердцах с такой силой долбанул дверью, что с крыши тяжёлой массой рухнул оставшийся снег. Тьфу! Правильно бабка про этого дурака говорила: нечистому ещё у него поучиться надо. Николай с трудом перелез через огромный сугроб, свалившийся с крыши, и вышел со двора.

Уже подходя к остановке трамвая, он остановился. С минуту постоял, прислонившись спиной к тянувшемуся вдоль тротуара забору. Продышался. «Ну и чёрт с тобой! В самом деле, права жена, сколько можно сердце рвать. Хочешь жить, как свинья? Да на здоровье! – с остервенением думал Николай. – А хочешь подыхать – подыхай! Гроб ему ещё дубовый. Лаковый!» Николай направился было дальше, но в сердце тревожно ворохнулось: «А если и в самом деле? Возьмёт да и повесится? А-а-а… Да язви ж тебя!»

Николай, развернулся и пошёл обратно, злясь на себя не пойми за что. Подойдя к воротам, рванул калитку и увидал, как Павел – красный, взмокший, – тяжело дыша, раскидывает лопатой сошедший с крыши огромный сугроб.

– Ты чего? – удивился Николай, заходя во двор.

Павел замер и, подняв голову, ошарашенно поглядел на брата.

– Чего ты, я спрашиваю?

– Так это… – Павел утёр катившийся градом со лба пот. – Тебя откапываю.

– В смысле?

– Так ты вышел, а я слышу – с крыши ухнуло. А я же ещё это… Чтоб ты сдох, значит, а тут… Ну, я на улицу выскакиваю, вижу… Ну, я и решил, что тебя завалило.

– А тебе не всё равно? – всё ещё злясь на брата, нахмурился Николай. – Ты ж сам грозился на моих поминках напиться.

Павел, пошатываясь, подошёл к Николаю.

– Брат… – Побелевшие губы Павла ходили ходуном. – Брат, ты прости меня… Брат… Ты прости. У меня же, кроме тебя… Я ж никому… Никому не нужен: ни детям, ни внукам. Один ты у меня. Ты не бросай меня, братка.

Николай сгрёб Павла за плечи и прижал к груди. Того била крупная дрожь – то ли с похмелья, то ли от пережитого.

– Нечистый меня попутал, нечистый… – всхлипывал Пашка. – Ты только не бросай меня. Только не бросай. Я завяжу. – Внезапно оторвавшись от груди брата, он по-собачьи заглянул тому в глаза. – Гадом буду, завяжу! Не веришь?! – Лицо его судорожно подёргивалось, а по лицу вперемежку с потом градом катились слёзы.

– Эх, братка, братка… – Голос Николая пресёкся. Он вновь прижал Павла к груди, как когда-то в детстве.

Так они и стояли… А капель с крыши заполошно барабанила по-старому, помятому топливному баку от вертолёта, который Пашка в своё время зачем-то приволок с аэродрома. Применения ему в хозяйстве он так и не нашёл. И вот теперь тот валялся без дела во дворе, а первая весенняя капель яростно молотила по нему, выбивая беспорядочную, суетливую дробь. Как будто торопилась, опасаясь очередного заморозка и радуясь при этом пусть и короткой, пусть и обманной, но такой долгожданной оттепели…

Письмо в головной офис

Егору не спалось. Лежа на диване, он щелкал пультом от телевизора, перескакивая с канала на канал. Задержался на новостях.

– Украинская армия открыла огонь по территории донецкого аэропорта… Горловку обстреливают из реактивных систем залпового огня… Работают минометы и самоходные артиллерийские установки… Среди мирного населения по меньшей мере пять погибших…

На экране мелькали кадры военных действий. В какой-то