Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова

Николай с жалостью смотрел на худого, осунувшегося, заросшего серой многодневной щетиной брата.

– Беспокоишься, значит? Ну как же… Брат у тебя алкаш.

– Не начинай, Паш. Я же по-хорошему…

– По-хорошему он… Ладно. – Плеснув в гранёный стакан водки, Павел пододвинул его Николаю. – Пей, раз пришёл.

Остатки он вылил себе в стакан и опрокинул тот, не поморщившись, точно он не с водкой был, а с водой. Пошарив взглядом по столу и не обнаружив ничего съестного, занюхал выпитое рукавом. Вытянул из кармана пачку с сигаретами. Закурил.

– Ты не думай… Я ж не просто так. Был повод. Мы тут с мужиками с работы обмывали…

– С какой работы? Ты же не работаешь давно.

– Кто? Я?.. Да! Не работаю – с вызовом ответил Павел. – А тебе какое дело? – Он зло сощурился. – Я на пенсии, на заслуженной! А вот ты? Ты почему не работаешь?

– Да ты что, Павел? Я же тоже на пенсии давно.

Но тот как будто не услышал:

– Не работаешь, потому что зять тебя кормит!

– Ну что ты мелешь?

– А что, не правда? Да? Не правда? Ишь ты… устроился. Дети кормят его, поят, подарки дарят ему, по курортам возят… Думаешь, не знаю? Знаю! Машка твоя хвасталась.

– Мне и своей пенсии хватает. А то, что дети помогают, так я их, детей-то, вроде не на помойке нашёл? Мои дети-то! Я их растил, учил. Упрекнуть меня вроде не в чем?

– Устроился? Да? Захребетник… Всё ему. Жена, та аж трясётся над ним, как над малым: Коля! Коля… Угодить не знает чем. А я!.. Я, после того как моя выхухоль мне «от винта» скомандовала, двадцать лет – двадцать лет! – как пёс подзаборный, один… – Павел всхлипнул. – Посмотрел бы я на тебя, если бы твоя Машка такую фигуру пилотажа тебе сделала. Посмотрел бы…

– Паш, ну чего ты начинаешь? У тебя же тоже дети есть, внуки. – Николай, старался говорить миролюбиво, хоть и чувствовал, как закипает в груди. – Ты когда внуков-то своих последний раз видел?

– Твоё какое дело?

– Да ведь за тебя, дурака, душа болит! Брат как-никак, родной. Ты посмотри в кого ты превратился. Пьёшь без продыху. Сколько можно-то? У тебя здоровья осталось на две затяжки.

– У меня здоровья поболе твоего будет.

– «Поболе» у него… Нам лет-то с тобой сколько? Помнишь, нет? Ведь помирать скоро, а мы всё собачимся с тобой.

– Помирать… – хмыкнул Пашка. – Я лично помирать не собираюсь. Поживу ещё! А ежели всё-таки, не дай бог, раньше тебя помру. – Пашка неожиданно повеселел. – Ты не переживай, я тебе там займу свободную лавочку. По-братски! – Он хохотнул. – Только чур! Ты меня за это в дубовом гробу похоронишь. Лаковом!

– С чего это в дубовом? – удивился Николай.

– Такая моя последняя воля. – Павел, посуровев лицом, стукнул кулаком по столу.

– Не жирно тебе в дубовом-то гробу лежать будет?

– Ничего, раскошелишься для родного брата. Не обеднеешь.

– Нормально! Ты, значит, свою пенсию заслуженную пропивать будешь, а я тебе со своей грошовой – гроб лаковый? – усмехнулся Николай.

– Пожалел? Для родного брата пожалел?!

– Дурак ты, Паша, нашёл, о чем мечтать. Тебе не всё равно в каком гробу лежать будешь?

– Значит, не всё равно… И наших всех с аэродрома мужиков позови. Начальство, само собой. Чтоб речь сказали. И жену мою бывшую. Обязательно! Пускай послушает, стерва, кого она в отставку отправила. – Пашка мечтательно закатил глаза. – Хорошо бы ещё, чтоб из винтовок залп дали!

– А чего из винтовок? – хмыкнул Николай. – Не, Паш… Раз пошла такая пьянка, я лично считаю – салют артиллерийский должен быть!

– А что? – Пашка аж подскочил на стуле. – Думаешь, не достоин? Не достоин? Да? Лёху, дружка моего закадычного, когда хоронили, вон как бабахнули. Я чем хуже?

– Так Лёха-то военным лётчиком был, в Афгане в своё время воевал, а не провода по пьяни со столбов на винт наматывал.

– Подумаешь! Я бы тоже мог в Афгане. Я, между прочим, даже в военкомат ходил – не взяли.

Историю эту Николай знал. Пашка и впрямь однажды, после очередного скандала с женой, в военкомат припёрся. Вояка! Дескать, пропади оно всё пропадом, Убьют – будет тогда знать. Благо военком хорошим знакомым их покойного отца оказался, отправил Пашку домой. Пожалел дурака.

– Желаешь, значит, чтоб всенепременно с воинскими почестями тебя на тот свет сопроводили? – Николай улыбнулся.

– Желаю! Имею полное право. Я как-никак капитан запаса. Офицер!

– Ну так это, стало быть, и оркестр военный придётся приглашать.

– Само собой! – Пашка приосанился, расправив плечи. – Что я, собака какая, чтоб меня без оркестра хоронили?

– Ну да, ну да… – согласно закивал Николай. – А я в таком разе, Паш, подушечку орденскую понесу. Не возражаешь? У тебя же значок парашютиста за пять прыжков имеется? Во! Его и понесу. Торжественно!

– Глумишься, да?.. Издеваешься?! – взвился Пашка.

– Да ну что ты, Паш! Что ты! Как можно? Мы и почётный караул организуем. Не сомневайся. Я вот, правда, не знаю, тебя как? На обычном катафалке в последний путь отправлять или на лафете орудийном сопроводим? Как считаешь?

– Тоже мне, Петросян хренов. – оскорбился Пашка. – Брат ещё называется. – Павел вновь потянулся к бутылке. – Дождёшься от вас последних почестей. Что от тебя, что от Машки твоей.

Обнаружив, что бутылка пуста, Павел с досадой отставил её в сторону.

– Вам дай волю, так вы меня, как собаку безродную, в яме помойной зароете. – Подбородок его задрожал.

– Так, по мощам и елей, Паша. Ты живи, как человек, может, кто и помянет добрым словом.

– А я, значит, не человек, да? – обиженно поджал губы Пашка. – Ну спасибо тебе… Спасибо!

– Ты бы, Паш, чем о всякой ерунде мечтать, нашёл бы себе женщину хорошую. Пропадёшь ведь один.

– Женщину… – Павел махнул рукой. – Да у меня этих женщин, если хочешь знать…

– Да видал я твоих женщин – три холеры, две чумы. Смотреть страшно. Тебе бы к нормальной, порядочной прибиться. Вон хоть соседка твоя, разведёнка. Чем не вариант?

– Ну ладно… С бабами я как-нибудь без тебя разберусь. А знаешь, брат, какая у меня ещё есть мечта? – Пашка вновь оживился.

– Какая?

– Только ты не смейся! – Пашка гоготнул. – Начальником хочу быть!

– На кой?

– Ну как на кой? Ты бы вот разве не хотел?

– Да ну его к лешему. Я в школе даже командиром октябрятской звездочки не хотел быть.

– Зря. – Пашка откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и, глубоко затянувшись, пустил дым в потолок. – Не случилось мне в жизни в начальниках походить. И все! Все кому не лень норовили мной