Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова

воротником из чернобурки! Ни секунды не думал. Сбегал домой, собрал последнее, что было, еще и у мужиков подзанял на работе. Принес домой обнову. Надежда надела, стоит перед зеркалом и плачет. И не поймешь: то ли от радости, что такое богатство на нее свалилось, то ли от горя, что последние деньги профукали. А он ей: «Один раз живем, Надюха!»

– Пальто… – усмехнулась бабка. – Когда это было?

Старик просто задохнулся от возмущения:

– Вот и выходила бы за своего Анатолия замуж! Он же к тебе клинья по молодости подбивал, я знаю. Что же ты за меня-то пошла?

– Дура потому что, – вроде как опять в шутку, но с легкой досадой, как показалось Ивану Матвеевичу, ответила жена. – Я вон как в огород ни выйду, он мне всегда комплимент какой отпустит. А от тебя разве доброго слова дождешься?

Надежда Петровна не заметила, как зашла на опасную для себя территорию. Иван Матвеевич, невзирая на свой солидный возраст, был тем еще ревнивцем.

– Чего-чего? Это еще какие такие комплименты?! То-то, я смотрю, она из огорода целыми днями не вылазит. Я думал, об урожае печется, а она, оказывается, там с соседом перемигивается.

– Да ладно, ладно… Уж и пошутить нельзя! – Надежда Петровна включила было заднюю, но было поздно.

– Комплименты… Ты в зеркало-то посмотри! Тебе годов сколько? Старуха, а туда же…

Тут уже дал маху Иван Матвеевич. Замечания в свой адрес по поводу возраста и внешности жена не прощала.

– Старуха, говоришь?! – взвилась она. – Сам белый как лунь, бородища до пупа, а туда же – старуха. Да мне сроду никто мой возраст не дает!

Что правда, то правда. Надежда Петровна, несмотря на то что к услугам косметологов никогда не прибегала, кремами и теми не пользовалась, выглядела значительно моложе своего возраста. Стройная, подтянутая, да еще и одевалась всегда со вкусом. Со спины – так вообще девчонка. Выйдет, бывало, Иван Матвеевич жену до ворот проводить, когда та в магазин или еще куда соберется, калитку вроде прикроет, а сам одним глазом – так, чтобы та не заметила! – глядит ей вслед. Любуется, как она по тротуару вышагивает: каблуками цок-цок. Спина прямая, руку этак еще в сторону отведет… Как старик ни шифровался, бабка давно это дело просекла. И потому иной раз, не поворачиваясь, кукиш скрутит и за спиной выставит – на, мол, тебе. Выкуси! «Вот же щеколда старая!» – посмеивался старик, любуясь и гордясь своей «хохляндией».

Надежда Петровна особой красотой не отличалась даже в молодости, когда они познакомились. Миловидная – да, ну так много их, миловидных, вокруг. Но сколько в ней было грации, чистоты, легкости! Только Иван ее увидал, так сразу все и понял: вот же она – моя! Вроде всю жизнь только ее и ждал.

А руки? Какие у нее были руки! Аристократические, можно сказать, руки. Пальцы длинные, тонкие. Ноготочки вытянутые, овальные. Иван сердцем обмирал, любуясь на них. «И куда только все подевалось?» – удивлялся он, глядя теперь на изработанные, со вздувшимися венами руки жены. «Да и сам-то… – вздыхал он, разглядывая себя в зеркало. – Ничего от того прежнего Ваньки не осталось. Ничего…»

– Ну ладно. Поговорили – и хватит! – подскочил Иван Матвеевич. – Плохо тебе, значит, со мной жилось все эти годы? Ни цветочка, ни стихов… Жизнь мимо прошла! Ну ладно же, Надежда, хорошо. Я понял, понял…

Он шагнул к крыльцу, но тут же стремительно развернулся:

– Раз-з-звод!

И, войдя в дом, хлопнул дверью.

* * *

Татьяна, выслушав рассказ отца, с облегчением вздохнула:

– Я-то думала… Господи боже мой! Из-за какой-то ерунды – и такие страсти. Ну что ты, в самом деле, маму не знаешь? Давай-давай, папа, подурачились – и хватит. Пойдем, я вас помирю.

– Помирю… Я думал, она прощения попросит, а она… – Голос у старика дрогнул.

– Я же еще и прощение должна просить?! – Надежда Петровна, все это время таившаяся за дверью, выскочила на крыльцо. – Я? Прощение? Не дождешься!

* * *

С этого дня чета Переладовых начала жить раздельно. Каждый – своим хозяйством. Из окошка Надежды Петровны доносились дурманящие ароматы разносолов. Иван же Матвеевич, который уже день сидящий на подножном корму, сглатывал слюну. Готовить он не умел.

– Вот до чего же зловредная женщина! – сидя на крыльце, жаловался старик лежащему у ног Валету. – Это ж она нарочно плов готовит. Знает мою слабость. Сама-то терпеть рис не может. Все, все мне назло… Одно слово – хохляндия! Древний укр! Ты, Валет, не знаешь, нет? Они ж теперь в учебниках пишут, что от древних укров произошли. Ага. Ну что ты! И море они Черное выкопали, да… Вот люди не верят, а зря! Я, конечно, за всех не скажу. За всю, так сказать, нацию. Но моя – точно, как пить дать! – самый что ни на есть древний укр. Ей и море выкопать – раз плюнуть. Она ж в прошлом году, когда меня чуть инсульт не долбанул, считай сама сливную яму вырыла. Веришь, нет? На три куба! Начали-то мы, конечно, вместе. И нет чтобы потихоньку, с передышками, не торопясь… Куда там! Она же нормально, как человек, работать не может. Не-е-е… Ей пятилетку за три года подавай! Не зря в свое время секретарем комсомольской организации в школе была. Стахановка, блин! Сама упластается и других до смерти ухайдокает. Ухватила лопату и давай типа помогать. Я раз копну, она – два. Я – раз, она – два. А мне ж от бабы отставать неудобняк. Ну и загнала меня совсем: давление как шандарахнуло! В нашем-то возрасте разве так можно? Сижу на краю ямы этой проклятущей, а сам думаю: «Вот и всё, Иван Матвеич, отработался». Надьке говорю: «Вызывай скорую». А она мне: «Да ты погоди маленько – может, отпустит». И снова за лопату! Какое «отпустит»?! Тут, того гляди, самого вскорости прикопают! И веришь, нет – прямо замогильным холодом в ту минуту на меня от ямы той пахнуло. А Надька лопатой знай намахивает. Мужа, не ровен час, вперед ногами со двора вынесут, а жене по барабану. А ты говоришь… Ей что яма сливная, что Черное море – всё одно!

Да… А ведь сколько девок за мной ухлестывало. И покрасивше этой. И надо же мне было так напороться! Обмишурился я, брат, крепко обмишурился. И ведь, считай, пятый десяток с ней маюсь. На руки ее повелся, дурак. Какие у нее были руки, Валет! Нет, все остальное, что бабе положено, – старик изобразил руками в воздухе нечто волнообразное, –