Сомнамбула - Бьянка Питцорно

а итальянцы. Но она лишь покачала головой и отмахнулась, словно муху отгоняла. За все те месяцы, что повитуха бывала в нашем доме, а после помогала мне в родах, я так и не смогла понять, знает ли она, что Юг теперь тоже является частью объединенной Италии, и не желает ли, подобно бандитам, возвращения Бурбонов. Поток слов, слетавших с ее языка, казался непрерывным, но на эту тему она с нами не откровенничала.

«Та-то, полюбовница Лупьелло, ребенка в итоге потеряла, – заметила повитуха. – А все ж домой не вернулась: отлежалась пару дней на соломенной подстилке, которую делила с боевым товарищем, и снова взялась за оружие». Сказано это было с восхищением, и я вдруг устыдилась того, что из-за слабости и легкой тошноты оставалась в постели, где с меня только что пылинки не сдували.

И вот однажды утром, когда ординарец Винченцо принес мне из почтового ящика в вестибюле на первом этаже пачку писем – все, как мне показалось, со штемпелем Доноры, – я обнаружила среди прочих конверт без имени отправителя. Кому же он адресован, мне или мужу? Нащупав внутри жесткую, плотную картонку, я из любопытства достала ее. Это оказалась длинная и узкая, «американского формата» фотография: такие снимали и печатали в профессиональных фотоателье, однако ни названия, ни адреса указано не было. Фото, раскрашенное от руки, изображало молодую женщину, одетую в местный праздничный наряд, столь непохожий на наши, сардские. Гордо глядя куда-то в сторону, она стояла, уперев правую руку в бедро, а левой облокотившись, словно на колонну, на ствол длинного ружья. Так я впервые увидела портрет Микелины Де Чезаре. Казалось, она дразнит зрителя: «Думаешь меня поймать? Что ж, попробуй. Одно неверное движение – и я стреляю!» То, что это и в самом деле Де Чезаре, мне подтвердила повитуха, добавив, что Микелина прекрасно умеет обращаться с ружьем и целит без промаха. По слухам, она сделала в каком-то римском ателье три фотографии вроде этой, и с каждой заказала множество копий, распространяя их повсюду, чтобы сеять страх среди пьемонтцев и уверенность среди деревенского люда, уповавшего на ее покровительство.

«Что за странная блажь! Бог знает, сколько все это стоило», – вырвалось у меня. В эпоху моей молодости фотографии могли себе позволить только богачи.

«Говорят, банда Гуэрры прячет в своей пещере сотни мешков, доверху набитых тем золотом, что им удалось награбить у самых богатых в округе землевладельцев, – ответила повитуха. – Да только вам, синьора Карена, тревожиться нечего. Эта фотография адресована вашему мужу, пускай покажет ее командиру. Женщине Микелина вреда не причинит».

Но разве можно быть в этом уверенной? На меня этот мрачный взгляд и длиннющий ружейный ствол нагнали такого страха, что я разрыдалась. А когда пришла в себя, решила уничтожить фотографию, даже не показав ее Винченцо. Что бы там ни затеяла бандитка, я в этой игре участвовать не собиралась.

Прошла зима, мой живот рос. В марте, когда я была уже на шестом месяце, на холме Кавалло близ Презенцано между нашими солдатами и тремя объединившимися бандами – правда, Гуэрра к ним не примкнул – произошла жестокая стычка. К счастью, Винченцо в тот день направили в Казерту с донесением к генералу, однако его подразделение понесло значительные потери. Погибли также все главари банд, а множество их сообщников, попавших в плен, приговорили к смертной казни. Были среди них и три женщины, подруги злодеев, причем две – беременные, на четвертом и пятом месяцах. По словам повитухи, ее вызвали в тюрьму, чтобы их осмотреть и подтвердить состояние, после чего военные решили отложить казнь до рождения детей.

«А только, будь моя воля, я их беременность подтверждать бы не стала. Лучше погибнуть в бою, чем быть расстрелянной в тюрьме сразу после родов», – с горечью заметила повитуха.

«Но как же малыши?» – ахнула я.

«Родня будет только рада о них позаботиться: их отцов и матерей здесь считают героями. Но, думаю, если дети выживут, военные дадут им новые имена и отправят в какой-нибудь приют в Северной Италии».

Эти слова до крайности меня встревожили. Ночью мне снилось, будто сама я в тюрьме, начинаются схватки, но помощи ждать неоткуда. Я несколько раз просыпалась от собственного крика, а Винченцо, чтобы выспаться, и вовсе пришлось перебраться на диван в гостиной, к счастью достаточно широкий и мягкий.

Некоторое время спустя по почте пришла вторая фотография. Этот портрет изображал Микелину Де Чезаре сидящей; одной рукой она придерживала ружье, все так же стволом вверх, в другой сжимала пистолет; за пояс был заткнут длинный кинжал в ножнах. В тот день я не стала уничтожать фотографию, но и Винченцо ее не отдала – спрятала в секретере, вместе с письмами от родных. Что бы там ни говорила повитуха об уважении Микелины к женщинам, я будто чувствовала: эта фотография предназначена именно мне, и ее цель – прогнать меня из этих мест, отправить домой. В последние месяцы я и сама ничего другого не желала. Хотела только во время родов быть рядом с матерью, но это ведь невозможно: малыш вот-вот появится на свет, а мой отчий дом – за морем…

В апреле произошло новое столкновение. Теперь бандитов осталось немного; местные жители, запуганные генералом Паллавичини, боялись оказывать им содействие. Но банда Гуэрры держалась, их налеты становились все более кровавыми. В городе, впрочем, жизнь была более-менее спокойной, и 30 мая, прекрасным солнечным утром, на свет появился Марко, мой первенец. Помню, накануне служанка купила на рынке большую корзину черешни, и я объелась: возможно, оттого и начались схватки.

Марко исполнилось два месяца, когда пришла новая фотография: на этот раз не в полный рост, а поясная, где лучше видно лицо – молодое, выразительное. Оружия при ней не было: подпирая рукой щеку, Микелина выглядела задумчивой, едва ли не печальной. О чем она хотела рассказать этим своим образом? Я вновь убедила себя, что письмо адресовано именно мне, а не ее врагам-солдатам. Хотя теперь, по прошествии времени, понимаю, что если не первые две, то, по крайней мере, эта, третья фотография определенно предназначалась Винченцо: каким-то образом Микелина догадалась или даже сумела предвидеть, какую роль, пусть и невольно, вскоре сыграет в ее жизни мой муж. Или, может, она пыталась молить его о пощаде?

Это случилось 30 августа: я прекрасно помню дату, поскольку Марко как раз исполнилось три месяца и вечером мы хотели это отпраздновать, пригласив двух сослуживцев Винченцо с женами на скромное угощение – кофе, наливки, печенье. Однако в последний момент всех троих офицеров срочно вызвали в казарму: похоже, какой-то доносчик выдал, где скрывалась банда Гуэрры. Их и впрямь обнаружили, хотя к тому времени спустилась ночь и разразилась гроза. Бандиты прятались в скалистом