Сомнамбула - Бьянка Питцорно

ущелье, кто в пещерах, кто внутри полых дубовых стволов. При свете молнии капитан Каццанига заметил двоих, укрывшихся под большим пастушьим зонтом. Подобравшись к ним, он вступил в яростную схватку с тем, кто был повыше и пошире в плечах, пока другой вознамерился скрыться. Оказавшийся неподалеку Винченцо выстрелил вслед беглецу и ранил его, а затем обернулся ко второму. Однако первый, истекая кровью, продолжал бежать, в то время как здоровяка добили солдаты. Перевернув тело, они тотчас узнали Франческо Гуэрру. Впрочем, невысокий тоже далеко не ушел; его окружили и, поскольку сдаться он отказался, застрелили. А когда откинули плащ, чтобы взглянуть в лицо, поняли, что это женщина, Микелина.

Той ночью Винченцо вернулся домой, едва волоча ноги от усталости, грязный, в насквозь промокшем мундире. Он рассказал, что двое бандитов убиты, а сама банда практически уничтожена, хотя и не понял еще, кого подстрелил, не дав сбежать. Мы узнали об этом одновременно, уже на следующий день.

Извещенный телеграммой о том, что банда Гуэрры разгромлена, генерал Паллавичини во весь опор примчался из Казерты и принялся раздавать приказы. В полдень всех горожан, а также и военных с семьями, созвали на центральную площадь Миньяно. Я тоже вышла на улицу, и только тогда увидела, что за зрелище нам приготовили. Бандитов раздели донага, их трупы наскоро обмыли, окатив из ведра, и выставили посреди площади, словно туши диких зверей после большой охоты. Фотографии, снятые в тот день, обошли потом всю Италию во славу пьемонтцев и в назидание прочим мятежникам.

При виде обнаженного тела Микелины, ее оскаленных в мертвой ухмылке зубов мне стало дурно; я потеряла сознание и, если бы не быстрая реакция Винченцо, рухнула бы наземь. На следующий день у меня пропало молоко, и нам пришлось нанять для Марко кормилицу из соседней деревни.

С тех пор каждую ночь на протяжении долгих лет Микелина являлась мне, нагая и окровавленная, и глядела в упор, будто именно я была повинна в ее смерти. Потом, после рождения других детей, она исчезла. И вот теперь, почти через тридцать лет, вернулась снова. Как бы мне хотелось, чтобы сомнамбула могла вызвать ее дух, поговорить с ним, попросить прощения от моего имени и от имени Винченцо, пообещать заказать любые мессы, лишь бы даровать покой ее и моей душе…

* * *

Увы, Офелия даже не подозревала об этих мыслях и, конечно, не могла добавить их к тому, что записала о синьоре Паолине на страницах посвященной ей тетради.

Жена этого чудака, профессора анатомии, с досадой думала сомнамбула, расстилая на трехногом столике бархатную скатерть с золотой бахромой, за двадцать семь лет брака не совершила ни единого необычного поступка, не выходила из дома, кроме как по делам хозяйственным, не участвовала в светской жизни Доноры, не бывала на костюмированных балах ни в мэрии, ни в богатых домах, ни даже на тех, что устраивали «Безрассудные сердца». Офелия ни разу не встречала ее на улице, не знала в лицо. Поговаривали, будто она ни красива, ни дурна, а попросту заурядна, как заурядна была и вся ее жизнь после возвращения в Донору.

4

Жена Пьемонтца

Еще одна синьора, о которой Офелии оказалось весьма непросто собрать сведения, самая старшая из четверых, что обратились к ней в тот день, родилась не на Сардинии, а больше тридцати лет назад перебралась на остров из Пьемонта вместе с мужем, строительным подрядчиком, и маленьким сыном. Поначалу семья обосновалась в столице, где появились на свет еще два сына, но слишком уж высока была конкуренция и слишком редки возможности заработать. Из всех городов на острове места для строителей в ту пору активнее всего предлагали в бурно растущем Нуоро. Однако и амбиции у главы пьемонтского семейства были недюжинные: дать младшим сыновьям университетское образование (старший уже успел повзрослеть и, отучившись на геодезиста, давно помогал ему в работе). А Нуоро, несмотря на славу Сардинских Афин, которую заслужило это орлиное гнездо, мог похвастать только начальными школами. Юношам из семей побогаче, желающим продолжить обучение, приходилось, оставив отчий дом, ютиться у родни или в пансионе, среди чужаков, в столице или в Доноре. Пьемонтский же подрядчик хотел оставить детей при себе, поэтому усадил жену с ребятишками в экипаж, сам сел верхом и с ружьем наготове проделал долгий путь по ухабистой, полной опасностей дороге, пересекавшей весь остров от столицы до Доноры. Семейство поселилось на просторной вилле сразу за городскими воротами, где через несколько лет нежданно-негаданно родился их шестой сын.

Взявшись за строительство общественных и частных зданий, этот предприимчивый светловолосый гигант за весьма короткое время нажил значительное состояние. Радушный и жизнелюбивый, он был вхож, в том числе и по работе, в самое лучшее общество; одевался с величайшей элегантностью; мраморный бюст, заказанный модному скульптору по собственному образу и подобию, установил при входе в дом и распорядился после его смерти перенести в капеллу в стиле либерти, тогда еще пустовавшую, которую лично спроектировал и выстроил на самом роскошном участке кладбища. Тех, кто задерживался полюбоваться бюстом, неизменно поражали экстравагантный цветок в петлице пиджака и массивная цепочка карманных часов на груди. Одна из служанок рассказывала, что хозяин и в обычной жизни никогда не выходил из дома, не вдев в петлицу свежий цветок, обычно розу или камелию, выращенные в саду, что окружал виллу. Он обедал и ужинал с властями предержащими, участвовал во всех светских мероприятиях, балах и маскарадах «Безрассудных сердец», любительских спектаклях. Посещал театр, покупая абонемент и на драматический, и на оперный сезоны. Регулярно посиживал за столиками уличных кафе. Однако нигде и никогда не появлялся в сопровождении супруги. Поговаривали, будто он стыдится ее простоватости и резких, грубых манер. Но те, кто был вхож в дом, понимали, что жена пьемонтца попросту не желает присутствовать на светских церемониях. В отличие от мужа, она была крайне религиозна, и убедить ее оставить суровую, почти спартанскую жизнь так никому и не удалось. Из дома она выходила только в церковь. Сама Офелия видела ее единственный раз – в Страстную пятницу, когда синьора Марианна возвращалась из паломничества по семи церквям[21], к алтарям из пророщенных в сумраке, под кроватями и пологами, зерен пшеницы, чечевицы и нута, которые затем украшали лентами, фрезией и другими весенними цветами: «ко Гробу Господню», как это называли в Доноре. Высокая, прямая как струна, она была одета в черное, а под строгим платком угадывалась длинная седая коса, по-крестьянски уложенная вокруг головы наподобие короны.

По какой причине столь религиозная женщина могла, нарушив церковные предписания, обратиться к ясновидящей, сомнамбула даже представить себе не могла.

5

Марианна

Этот дом, такой огромный и величественный, что содержать