Наперегонки с луной - Стейси Ли

в это время сворачивают прочные листья в конусы, чтобы из них можно было пить. Это отличная идея: у нас только одна баночка на одиннадцать человек. Сестры из Бостона лежат тюленями. Одна из них зачитывает что-то из учебника по этикету. Страницы из первой главы их учебника уже выдраны. Осталось еще пятьдесят девять глав — так что по части туалета мы тут пару месяцев продержаться сможем.

Заходящее солнце окрасило небо в какой-то странный желто-пурпурный цвет, словно на западе уже день, а на востоке еще ночь. Удивительно, но даже в то время, когда все катится в тартарары, все еще есть место для первозданной красоты!

Франческа взбалтывает остывающую в котелке воду, в которой парились макароны:

— Бабушка Лучиана говорит, что в воде, в которой варились макароны, очень много питательных веществ.

Мы усаживаемся у большого костра и по очереди пьем эту воду, заполняя наши пустые желудки. Мимо проходят люди. Они заглядывают в наши котелки в поисках остатков еды. Мы предлагаем им воду из-под макарон, и все, кроме одного человека, с удовольствием отпивают пару глотков.

К нам подходят Хэрри и Кэти.

— То, что вы сделали, так благородно! — восхищается Кэти. — Так поступают только те, кого моя бабушка называет «аристократами духа».

— Им еда была еще нужнее, чем нам, — отвечаю я, хотя мой желудок тут же протестует.

Франческа передает мне полную ложку воды из-под макарон.

— Можно замочить рис. Он разбухнет за ночь, и утром у нас будет завтрак. Лучше, конечно, вымачивать его в молоке, но раз мы уже подоили корову и все выпили, то замочим просто в воде.

Я расплываюсь в улыбке:

— В Китае так делают блюдо под названием джук. Мы всегда ели его на завтрак, а иногда на обед или на ужин. Джек очень любил рис. Он опустошал свою миску со скоростью света. Мама часто называла его «моя бездонная миска». — Эти воспоминания снова вызывают во мне боль. Зато есть мне уже совсем не хочется

Возвращаю ложку Франческе, она берет ее и смотрит на меня. Глаза остальных девочек тоже устремлены в мою сторону. Только не сейчас…

— Мерси! — ласково говорит Франческа. — Ты, надеюсь, не станешь винить себя в том, что произошло? Ты уже ничем не могла помочь, это точно.

Она искренне сочувствует мне, но от этого только больнее. Она говорит правду, но ту самую правду, которую я не готова принять сейчас. И, возможно, не буду готова принять еще очень долго.

Когда умерла мать Тома, он готов был вцепиться в волосы каждому, кто начинал вздыхать по этому поводу. Он убивался по ней примерно год. И до сих пор ему тяжело говорить о матери. Я думаю, это оттого, что она действительно много значила для него. И еще я думаю, что это же случится и со мной: мне всегда будет тяжело говорить о матери и брате.

В небе загораются и начинают мерцать звезды. Они светят как ни в чем не бывало, словно все произошедшее было кошмарным сном или плохой шуткой и я вот-вот проснусь в нашей гостиной на улице Клэй-стрит и почувствую тонкий аромат помело. Но Вселенная никогда не шутит и вряд ли понимает шутки. Она всегда ужасно серьезна.

Сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони — пусть физическая боль прогонит или хотя бы уменьшит душевную. Но это не помогает. Моя жизнь круто изменилась, окончательно и бесповоротно. Мне остается только жить сегодняшним днем, ибо день завтрашний покрыт густым дымом и туманом.

Вспоминаю последнюю главу книги миссис Лоури, в которой она рассуждает о том, от чего может страдать хороший бизнес. Успех зависит не от внешних обстоятельств, а от того, как мы на них реагируем. А мама? Разве она не говорила своим горемыкам-клиентам, что человек не может запретить птицам летать над его головой, но может помешать им свить гнездо у него в волосах?

Если я хочу выжить — не только после землетрясения, — я должна идти, плыть, работать веслами и копать, но не стоять на месте!

Кэти осторожно трогает меня за колено:

— О чем ты задумалась. Мерси?

— О голоде. В парке полно голодных люден. Первую ночь они, конечно, как-то переживут. А что будет завтра, послезавтра? А через неделю?

— Думаешь, мы здесь так надолго? — с опаской спрашивает Хэрри (она впервые открыла рот после нападения пиявок).

— Надеюсь, нет. Но надо быть готовыми ко всему.

Белки глаз Франчески почти светятся на фоне бледной кожи.

— Так что ты предлагаешь? — спрашивает она.

— Сегодня мы накормили десять человек. Но завтра — я в этом уверена — мы сможем накормить вдвое, нет, втрое больше или даже… — Я стараюсь подобрать верную цифру, но в голове одни четверки — ведь эта цифра, похоже, будет сопровождать меня до самой могилы. Надо сказать — сорок четыре! Если я смогу накормить сорок четыре человека, то смогу превратить эту злосчастную цифру во что-то хорошее, как для себя, так и для мамы.

Сорок четыре человека самых разных национальностей и культур — это будет прекрасное соседство! Джек всегда хотел оказаться в таком обществе, хотя бы на одну ночь. Так я смогу почтить память обоих, а возможно, даже улучшить их загробное существование.

— Решено, завтра устраиваем пир на сорок четыре человека!

Почему именно сорок четыре? — недоумевает Кэти.

— Ну цифра хорошая, мне нравится.

Не буду я им рассказывать о нашем семейном отношении к цифре четыре. Еще подумают, что китайцы глупые и верят во всякую чушь, хотя я не знаю никого мудрее моей мамы. Подбрасываю полено в костер и смотрю, как пламя медленно пожирает его.

— Но как? — недоумевает Франческа. — Ты же слышала, что сказала та женщина: они будут стрелять на поражение!

Хэрри в испуге зажимает рот рукой, а Кэти молитвенно складывает руки:

— Стрелять? Но люди — это же сейчас вымирающий вид!

— Вот поэтому мы и должны это сделать. Кто их еще накормит, если не мы? К тому же умереть от выстрела быстрее и проще, чем от голода.

— Бабушка всегда говорила: «Считается, что для счастья нужна чистая совесть, но сытый желудок делает любого счастливым гораздо быстрее».

Франческа вешает над огнем очередной котелок с водой:

— Еда и есть комфорт и утешение. Нет ничего лучше, когда клиент приходит мрачным, а уходит с улыбкой. — С этими словами она засыпает в кипящую воду половину пачки риса, добавляет хорошую щепотку соли и начинает мешать. — Вот почему я так хотела, чтобы родители оставили ресторан мне, а не брату. — Она снова смотрит на меня: