Наперегонки с луной - Стейси Ли

— Это из Библии?

— Нет, это Шекспир. Если ты считаешь, что мы сможем сделать это, Мерси, я обеими руками за. — Она вытирает руку о подол своего платья, а потом протягивает мне. Я пожимаю ее в знак согласия.

Кэти кладет свою руку сверху.

— Ну вот, теперь наши руки похожи на стопку блинчиков. Давай и свою руку, Хэрри! Полей блинчики сиропом! — шутит Кэти.

Хэрри, похоже, не очень нравится такое предложение. Она медленно надевает очки и растерянно смотрит на нас. Потом с выражением судьи, приносящего клятву, кладет свою руку сверху.

Где-то вдалеке раздается еще один взрыв, и тут же тишину разрывает вой сирены. Но мы не расцепляем рук.

Глава 28

В палатке Хэрри и Франческа ложатся в середине, а мы с Кэти — по краям. Будем их греть — мы же самые теплые. Я вообще не мерзлячка. А-Шук говорит, что это оттого, что у меня хорошая энергетика, которая передалась мне от мамы.

Франческа переворачивается на живот:

— Не стоит ли нам пригласить остальных поучаствовать в приготовлении завтрашнего ужина?

— Они могут не согласиться из-за военного положения, — почти шепчет Хэрри.

Я почесываю подбородок:

— Ну тогда пусть выбирают. Предоставьте это мне.

— Найдем какой-нибудь другой продуктовый магазин. Но только не такой опасный, как тот! — говорит Франческа, косясь на меня.

— Носилки мы с собой не возьмем. — Я уже начинаю планировать вылазку. — Так будет слишком очевидно, чего мы хотим. — Трава щекочет мне теку сквозь брезент палатки. — Помните гастроном на улице Хейс? Тот, где мы брали лавровый лист. Он выглядел вполне сохранным. Только окна выбило.

Франческа кивает.

— Может, мы найдем там подсохший старый хлеб? Тогда я сделаю курицу с пармезаном в кляре. — Она так близко от меня, что я чувствую ее дыхание. — Для этого, конечно, нужны хорошая курица и хороший нож Одной курицы обычно хватает на четверых. Но если мы еще макароны сварим и будем делать маленькие порции, получится накормить многолюден.

Джек очень любил курицу. Особенно куриный суп с финиками, обильно приправленный имбирем.

Я пытаюсь слушать гастрономические рассуждения Франчески, чтобы не думать о брате. Но не могу. Это как долго удерживать ящик, полный кирпичей. Воспоминания льются на меня невидимым дождем. Вот мы аккуратно складываем его единственную праздничную рубашку. А однажды в поисках меня он пробежал семь кварталов с мороженым в руке. Оно таяло и стекало по его ладони, но он все равно искал меня, чтобы разделить это лакомство. Если бы я не уехала в колледж, я была бы рядом с ними в момент землетрясения. Я бы спасла их.

Или погибла, пытаясь спасти.

* * *

Рассвет наступает внезапно, словно треснуло яйцо — и вот уже тысячи солнечных лучей проникают сквозь его скорлупу. Вся трава в золе, которая напоминает нам о том, что произошло вчера.

Спал ли отец этой ночью? И жив ли он? Ищет ли он меня или думает, что я тоже погибла? В воздухе все еще сильный запах гари, и снова слышны сирены. Может, они и не замолкали? Может, мы просто привыкли к этим запахам и звукам, как в свое время привыкли к туману и холмам?

Выползаю из палатки и с удивлением вижу Элоди. Она сидит на мокрой траве и пьет воду из нашей единственной банки. На коленях у нее блокнот, а в руке карандаш.

— Доброе утро! — говорю я и засучиваю рукава. Могла бы и костер уже разжигать, если все равно вышла.

— Это ты так считаешь. — У нее под глазами огромные синяки сливового цвета.

— Я слышала о твоем горе и очень сочувствую. Если я хоть чем-то могу тебе помочь…

Элоди слегка склоняет голову набок, и ее волосы — до этого дня всегда аккуратно причесанные — безвольно повисают. Надо бы ей срочно помыться.

— Единственное, чем ты можешь мне помочь, это закрыть рот, — отвечает она резко. — Ты как старый терьер моей мамы — все тявкаешь и тявкаешь. Заткнись уже!

Ну надо же, а? В моей голове проносится тысяча обидных слов, которые хочется выпалить все сразу. А еще я бы сказала, что ей следует сделать что-то полезное для всех нас. Не уходить с головой в свое горе, а, например, сходить и набрать воды. Или хоть чиркнуть спичкой, чтобы развести костер. И еще: если бы мне давали хоть по пять центов за каждое ее оскорбление в мой адрес, я уже была бы миллионером. Ну и, конечно, я припечатала бы: моя мать не водила шашни со священником!

Но тут же я вспоминаю главное правило миссис Лоури: быть непотопляемой. И я просто делаю глубокий вдох. Мы можем недолюбливать друг друга, но сейчас мы — сестры по несчастью, как ни крути.

— А почему бы тебе не вернуться домой? Почему ты ждешь отца здесь?

Она смеется, но как-то горько.

— Ты что, не знаешь? Весь Ноб-Хилл в руинах. Нету меня больше дома.

Она еще пару мгновений смотрит на меня, а потом допивает последние капли воды и берет в руки карандаш.

Значит, это правда… И Ноб-Хилл не устоял! Мистер Мортимер любил повторять: «Все карты рано или поздно оказываются в одной колоде: и короли, и королевы, и даже тузы». Он имел в виду, что конец у всех один — смерть. Но сейчас я понимаю: глобальные катастрофы так же уравнивают всех нас.

Я снова развожу костер и вешаю надогнем котелок с рисом, который мы замочили на ночь. На поверхности воды плавают мусор и пара жуков. Я осторожно вылавливаю их.

Из палатки вылезает Франческа и сладко потягивается. Не в пример Элоди, она выглядит выспавшейся и бодрой: щеки розовые, взгляд просветленный. Похоже, здесь ей гораздо комфортнее, чем в стенах колледжа Святой Клары.

— Доброе утро! — щебечет она и, заметив Элоди, здоровается с ней отдельно: — О, привет!

Элоди даже не смотрит на нее. Что она там пишет в своем блокноте? Я пытаюсь подглядеть, но она, словно прочитав мои мысли, притягивает блокнот поближе к себе

Я беру пустой котелок:

— Пойду за водой, пока там очереди нет.

— Я с тобой, — тут же отзывается Франческа. Корова по-прежнему на месте: неспешно разгуливает вокруг кипариса, к которому привязана. Слава богу! И, похоже, ее скоро снова можно будет подоить. Я замечаю что-то на шее у коровы: это желтая ленточка

— Смотри! — шепчу я Франческе.

Мы подходим ближе к корове, которая преспокойно жует траву, отгоняя хвостом