Всё как всегда - Клэр Ломбардо

отговорила. Хотя бы в этом – она знала – Марк ее поддержит; знала, что он, нередко отказывающий ей в рациональности, будет с ней заодно, когда потребуется отшить ее мать. Она не поделилась с ним тем, что еще наговорил ей их сын; не призналась, как сильно выбил ее из колеи тот разговор и сколько ночных часов она провела без сна, вновь и вновь прокручивая его в голове.

– Джулс? – Глядя на нее сверху вниз, он упирается подбородком ей в макушку.

– Что мне поручено делать с пионами? – спрашивает она с преувеличенной легкостью. – Не мог бы ты прояснить этот вопрос?

– Тебе надо спросить у Санни, – говорит Марк, и ей вспоминается непривычно холодный телефонный голос Бена.

Она отстраняет мужа.

– Пойду приготовлю Альме поесть. Что-нибудь утешительное.

Вся семья насмехается над ее попытками решения проблем с помощью углеводов и единения; она всегда задавалась вопросом, не исходит ли эта склонность от ее отца, от скрытых итальянских генов или же от Хелен Руссо – женщины, которая научила ее, что все можно решить или хотя бы временно улучшить с помощью бокала вина и запаха свежевыпеченного хлеба.

– Что-нибудь вегетарианское и утешительное, – спохватывается Джулия.

– Она от этого отошла, – говорит Марк. – Сыр уплетает, как прежде.

И Джулия готовит порционные неоново-оранжевые макароны, на которые Альма набрасывалась в детстве с поразительной плотоядностью. Затаив дыхание, она с миской в руках стучится к дочери.

– Да, – откликается Альма, и Джулия, войдя к ней в комнату, застает ее в постели: дочь свернулась вокруг ноутбука, а Сюзанна, как булочка с корицей, лежит на подушке, пряча нос под причудливым плюмажем хвоста.

– Кушать хочешь? – спрашивает мать. – Я подумала – вдруг ты проголодалась.

Она заходит боком, как краб, оценивает наэлектризованность воздуха и находит ее достаточно нейтральной, чтобы рискнуть присесть к дочери на кровать. Миску она ставит на тумбочку.

– Извини, что я вела себя как стерва, – говорит Альма.

– Это не про тебя. – Джулия переходит на вопиющую ложь, которая, по ее убеждению, была бы тем не менее одобрена суровыми богами воспитания подростков. – Мне ужасно неприятно, что так приключилось, дорогая.

– Спасибо, – без выражения произносит ее дочь.

– Мы с этим разберемся, – продолжает она. – Правда, солнышко? Все образуется.

– Конечно, – говорит Альма, уже почти без раздражения. – Мам? Я смотрю это дурацкое шоу про то, как обыкновенные люди делают из пирожных бюсты знаменитостей, и тоже, типа, хочу поучаствовать, понимаешь? Вместо того, чтобы сотрясать воздух, да? Это нормально будет?

– Конечно, – отвечает она и униженно ждет приглашения к участию, но, так и не дождавшись, поднимается. – Отключись, Алли. Это пока еще приемлемое выражение?

Ее дочь снисходит до закатывания глаз.

– Я рядом, – говорит Джулия, прежде чем уйти. – В любое время дня и ночи, ты же знаешь, правда?

Альма и Сюзанна умиротворенно провожают ее взглядами до порога, словно она – официантка, а они решили заказать только воду, спасибо.

* * *

Далеко за полночь она пробирается во двор, прихватив с собой одеяло, и садится в кресло, где некогда застала Брейди Граймса за распитием бутылки спиртного; ей чудится, что было это девять веков назад, но на самом деле – всего лишь в прошлом месяце. За ней увязалась Сюзанна; Джулия одела собаку в крошечный жилетик из голубого флиса.

Да, родные насмехаются над ее заботой о Сюзанне, но, сдается ей, они не до конца понимают все сложности их отношений, все точки на карте, которые их связывают. Сюзанна – в приюте она носила снисходительную кличку Тихушница – предположительно родилась с инстинктами любви и доверия, но с опытом их лишилась. Происхождение Сюзанны оставалось загадкой: она боялась всего и всех, особенно пылесосов и едва научившейся ходить детворы, а также гигантских надувных украшений, которые люди расставляют на лужайках под Рождество; из-за своего происхождения она не спешила никому доверять, но уж когда доверяла, то истово.

Иногда Джулию поражает, как собака радуется, что попала к ним в семью. Неужели, думает она. В нашу семью? Но на самом деле прекрасно все понимает. Собака приложила немало усилий, чтобы сделать их семью своей, а впоследствии противилась любым переменам. Джулия гладит Сюзанну по спине, изогнутой в форме запятой.

– Ты настоящий друг, моя принцесса, – говорит она, и собака приоткрывает один глаз, вздыхает всем телом оттого, что ее разбудили, но придвигается еще на дюйм ближе, упираясь попкой в ногу Джулии. – Ты самый лучший, самый изящный дружочек, – говорит она голосом, понятным Сюзанне, и смотрит, как та вновь погружается в сон.

Потом она изучает свой собственный дом с его признаками жизни: тусклое свечение лампы над кухонной раковиной, ореолы солнечных фонарей, которые Марк установил с математически точными интервалами вдоль дорожки к гаражу. Темноту дома, когда все его обитатели должны спать; темноту, которую можно ощутить только при бессоннице, когда давно пора спать и тебе не мешают семьдесят пять тысяч вещей; она так давно не проводила время наедине с домом, но эту особую темноту, право, знает досконально.

21

Марк – она знала, что так и будет (знала, в той или иной степени, с момента их знакомства), – ее нашел. При виде его машины, въезжающей на пустую стоянку при бензоколонке, у нее ощутимо закружилась голова. Они со Стефаном играли в «рамми», но она отложила свои карты и встала.

– Это он?

Над водительским сиденьем маячил контур головы ее мужа.

– Да, он.

Как и предсказывал Натаниэль, снег начался через несколько минут после того, как они выдвинулись в сторону дома, и вначале поездка была самой бесшумной в ее жизни: пещерную пригородную тишину нарушали только сонные выдохи Бена и до странности редкие вдохи Марка, который не смотрел на нее после выезда со стоянки; из динамиков доносилась тихая джазовая ретроспектива общественного радио, но Марк, миновав щит, приветствующий их на въезде в Иллинойс, потянулся к выключателю.

– Мы собираемся это обсуждать? – спросил он. – Или подождем до дома? Мне вообще везти тебя домой или как?

– Нам… Да, конечно, вези.

Он скользнул по ней быстрым взглядом.

– По-моему, вопрос не лишен смысла.

– Ну, если ты… То есть, конечно, если ты не против. И мы можем… В любое время, Марк. Можем обсудить это в любое время.

Он просто ехал дальше, бесстрастно, продев большие пальцы в треугольники по бокам руля.

– Не хочу расстраивать Бена, – сказал он наконец.

– Я тоже. – Она съежилась под его взглядом, хотя понимала, что так ей и надо. Вся эта низость, эти катания в чужих машинах.

– Марк, я… даже не