Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– Чтобы не оставалось никаких сомнений в том, чего в конечном итоге хочешь ты.

– Я не собиралась…

– Не хочу ни о чем спрашивать, – сказал он.

Она посмотрела на него с удивлением.

– Я все знаю, Джулия. – Он бросил на нее секундный, зловеще-тяжелый взгляд. – Понимаешь?

– Ты знаешь… что? – переспросила она. – Как это?

– Догадываюсь. Я знаю достаточно. И решил, что больше ничего знать не желаю.

У нее перехватило дыхание, а воздух между ними сделался хрупким и матовым. Она готовилась к грозе, к болезненному разоблачению всех событий последних месяцев, всех своих неуверенностей, сумерек, сомнений, а в последнее время – и своего предательства, которое, как ни смешно, стало казаться ей наименее тяжким грехом, просто глупым проявлением менее ощутимых событий, всех искаженных проекций, карикатурно мелькающих на крошечном экране. Она была настолько готова к взрыву, что испугалась тишины.

– Задам тебе только один вопрос, – сказал он.

– Конечно, – согласилась она. – Любой.

– Ты ведь не… – Он сделал резкий, короткий вдох. – Господи прости… ты ведь не любишь этого хмыря, правда?

Ей хотелось броситься Марку на шею, но она знала, что в таком случае муж бы ее оттолкнул, даже не будь он за рулем.

– Конечно нет. Это… вообще ни о чем, Марк.

Но от этого он, судя по всему, помрачнел еще больше.

– Как понимать «конечно нет»?

Наблюдать, как хмурится Марк, было куда тяжелее, чем видеть огорчение среднестатистического человека: невзирая на возраст, этот душевный импульс еще не был им отработан; обида, злость, смятение проявлялись у него с детской откровенностью. Повалил снег, и Джулия распрямилась, чувствуя, что машину слегка болтает; Марк справлялся с заносом, как подобает образцовому автомобилисту Среднего Запада и как он требовал от нее; пальцы его, сжимающие руль, побелели, голова втянулась в плечи.

– Если это было не… – начал он. – Тогда какого… Зачем? С какой целью?

– Сама не знаю, – ответила она. – Я даже не уверена, что в этом была… какая-то цель; тут все более запутано. Я… дружна с его матерью.

– С его матерью?

– Сто процентов я ее упоминала – мы познакомились в ботаническом саду.

Марк взглянул на нее так, словно она ни с того ни с сего заговорила по-арабски.

– И каким боком это… Разве ты ее выискивала? Чтобы его заарканить?

– Да нет же, конечно нет; мы с ней подружились, а потом… как-то так сложилось.

– Старая история, – сухо бросил он.

– Я понимаю, в ней нет никакого смысла, – сказала она, хотя для нее смысла было предостаточно.

– Он когда-нибудь встречался с Беном?

Кратчайшая пауза, восьмая доля секунды: тот сырой мартовский день, а на пороге – их маленький сын, и у него на глазах ее целует Натаниэль.

Она сдержалась.

– Нет.

– И все закончилось? Эти… Все твои эскапады – они…

– Все закончилось, Марк, я… Ты даже не представляешь, как мне совестно. И я понимаю… Все мои слова – сплошные банальности, но это, честное слово, ничего не значило, это было просто…

– Я не желаю этого знать.

– Но мне…

Она хотела оправдаться, озвучить эти события и тем самым сделать их достоянием обоих. Она хотела от них отстраниться; она хотела, чтобы Марк тоже носил их в себе, чтобы они обсудили это в подробностях, пусть даже болезненных, поскольку вслед за тем можно будет отходить от них все дальше и дальше, превращать их в анекдотическую историю, как они поступали с другими событиями из своего прошлого. Разве не в этом смысл брачного союза – не в том, чтобы как можно меньше носить в себе?

– Не грузи меня, – сказал он. – Видит Бог, это несправедливо и жестоко, Джулия, а ты… Должна же ты, черт побери, нести хоть какую-то ответственность. Оправдания тебе нет, это понятно? Потому что мне никогда в жизни от этого не отделаться.

– Понимаю, – сказала она. – Я очень виновата. Мне… Марк, я хочу… я хочу, чтобы этот разговор был не просто так. – Ее бросило в краску от этих «я хочу».

– Я тоже. – У него дрогнул голос; он избегал встречаться с ней взглядом. – Но впредь я ничего не желаю о нем слышать. Не важно, что между вами произошло, – я не хочу этого знать. Ясно? Ты черт-те сколько держала рот на замке – избавь меня от этой истории на всю оставшуюся жизнь.

Только когда он в сердцах провел по щеке тыльной стороной ладони, Джулия поняла, что у него текут слезы.

– Родной мой, – сказала она, но еще до того, как эти слова слетели у нее с языка, она поняла, что правила изменились.

– Вот этого не надо, – сказал он.

– Ладно.

– Меня давно не волнует, что нечто подобное вполне реально, – продолжал он. – Меня это волновало, когда я только-только с тобой познакомился: месяц за месяцем я тревожился, что не сумею… что не смогу… что тебе понадобится нечто иное, или ты себя убедишь, что тебе требуется нечто иное, или сделаешь что-нибудь просто ради того, чтобы впредь можно было не брать в голову, как это отразится на мне.

– Я не…

– Меня это больше не тревожит, – сказал он. – Я подумал… как только узнал тебя по-настоящему, я подумал… и успокоился, поскольку все выглядело так, будто все твои… абсолютно все, что ты делаешь… это всегда своего рода защитный механизм, и я решил, что волноваться больше не о чем, ведь ты знала, что я тебя люблю, и могла мне доверять, а поскольку я думал, что ты и в самом деле меня любишь и я…

– Я в самом деле тебя люблю.

– Мне даже в голову не приходило, что ты вообще не захочешь из этого вырастать, – сказал он. – Я просто… я чувствую себя полным идиотом, потому как не догадывался, что ты способна, черт побери, на такую гнусность.

Именно тогда она поняла, что его настойчивое требование не вдаваться в подробности было самым нещадным поступком по отношению к ней, какой он только мог придумать, чтобы оставить ее наедине с содеянным, и только в тот миг, когда в глазах добрейшего человека на свете мелькнула жестокость, она осознала весь масштаб того, что сделала, и то чудо, что он все еще сидит вот так рядом с ней, а не выгоняет ее в метель.

– Я не хотела делать тебе больно, – сказала она. – Вернее, не хотела делать больно всерьез.

В его взгляде мелькнуло нечто похожее на интерес.

– Наверное, отчасти я пыталась оставить