Повести Варшавского - Сергей Викторович Мартьянов

– Ну и что будем делать, если ты чужая и не моя? – Артём подсел к Дарине и осторожно положил руку на бедро.

– Будем кино смотреть, окей. Руку убери. Ты мне хвалился, у тебя телек квадратный?

– Я говорил, что у тёлок глаза квадратные делаются, когда «малевича» включаю. Листай афишу и сама выбирай.

Дарина оплатила со своей карточки блокбастер «Титаник» Джеймса Кэмерона. «Длинный, собака», – заценил фильм Артём и отошёл на кухню. На экране начался муторный пролог с подводными съёмками. Он машинально допил итальянскую бутылку и поставил кастрюлю с водой на плиту.

Дарина съела тарелку пельменей, все пирожные и выпила четыре чашки кофе. Когда кино кончилось, она подошла к окну, упёрлась лбом в стекло и заслонила от комнатного света глаза ладонями. Ни луны, ни звёзд. Река вышла из берегов и затопила всё вокруг до неба – так, что свет исчез, и осталась одна жижа.

– Ну и как тебе фильм?

– Не правильно там всё. Надо было, чтобы парень, который художник, выжил, а суку – утопить. Или всё – наоборот. Вместо художника – на пароходе – бедная девушка, его подруга. Он бы опоздал и не попал на «Титаник». Тогда она бы отбила богатого жениха у дуры и её мамаши.

– Тебе фуфел понравился?

– А что такого? Богатый, благородный, долго терпел, пока девка его позорила. Жених держался благородно до последней минуты, желал ей добра и пытался спасти. Вот жена бы твоя гуляла с пацаном, ты, например, долго такое мог терпеть?

Тоска нахлынула неожиданно, как бы нечаянно. Артём почувствовал, что одинок, никогда такого с ним не было. Вспомнилась случайная встреча с Машей, не первая, а потом, когда он переоделся и переобулся. Она засмеялась и спросила, уж не поменял ли он ориентацию? Ни иронии, ни насмешки, ни сочувствия Артём не расслышал в пересыпанном смешинками голосе.

– Роману спасибо от меня передай, – попросил он и рассказал о встрече с Яриком.

– Интересно, мне он не говорил ничего, – удивилась Маша.

– Ничего и не было. Он жизнь мне спас. Иначе я плавал бы в реке с пробитой головой. – Артём напустил на себя многозначительную важность, чтобы компенсировать легкомысленный наряд. – Скажи ему, я чего если не прав был или обидел вас, простите, не обижайся на меня, Маша. Я прощения у вас прошу.

– Ты туда, таво? Говоришь, как на поминках. Или долги взял, на счётчик поставили? Выглядишь хорошо, а лицо потерял. Честно скажи: молоденькую завёл? Они все глупые и ленивые.

– Да. Тебе могу сказать. На шестнадцать лет она моложе. Как раз не глупая и не ленивая, поэтому жениться решил и вот…

– Что вот?

– Не получается.

X

Ольга позвонила, упала, как снег на голову, сказала: «Я с Егором в Москве. Встречай рейс». Радости не было. В Штатах она поменяла имя, стала Голдой, то есть в переводе Золотой. Родное имя точнее и глубже соответствовало самовлюблённой и предприимчивой натуре жены. Артём давно усвоил, что Голда воспринимает жизнь только в тех местах и моментах, где ожидается лёгкая нажива, действует порывисто, планирование и подготовка ей не по силам. В зале прибытия аэровокзала он нашёл своих быстро. Голда Гонсалес улыбалась по-американски – всем сразу и ему в том числе. Егор держался самостоятельно и на расстоянии от проблем родителей.

Дома, пока Золотая лежала в ванной, Егор потихоньку рассказал Тёме кое-что о жизни в Америке и отношениях мамы с синьором Франсиско и его взрослым сыном Ринго. С мужиками была война. Ольгу избили, кто именно, Егор не знал. Ринго сильно ударил сына в живот, было очень больно, понял Артём. В доме он прятался в комнате у старухи, матери Франсиско. Сын и внук туда не заходили, и бабушка учила его испанскому языку. В школе ему не понравилось. Учителя говорили на смеси английского с испанским, и он мало что понимал. Обижать не обижали и не помогали, никто. Они все не дружные, пояснил Егор.

– А как же твои три тысячи в день, миллион в год? – прямо спросил Артём Голду, когда Егор ушёл спать и они остались вдвоём.

– Это бюджет домохозяйства, я не разобралась в договоре. Дом трёхэтажный, четыре машины. Шофёр и горничная. Все говорят по-испански, и этим хозяйством я должна была управлять практически за еду. На все косяки – затычка.

– Да, – понял Артём. – Семья у Фуэнтоса большая?

– Сын и старуха. Старик умер от ковида. Плюс любовница, это отдельные деньги, не мои, не из бюджета.

– Ты её знаешь?

– Да. У них любовницы, как усы, без них нельзя. Представляешь, он говорит: «У нас осталась кесадилья? Положи, я угощу Юлию». Окей. На самом деле её Хулиа зовут, он знает, что по-русски это звучит смешно. – Голда улыбнулась.

Артём ожидал вопросов о пропаже вещей. Голда как бы не заметила ничего, и он понял, что она действительно не заметила, потому что натерпелась такого, что мир вокруг укрупнился, корни вылезли наружу и бытовые мелочи потеряли решающее значение.

– Сын женатый?

– Ринго работать не хочет и не умеет, папин сынок. У Франсиско дочь толковая, поняла, что дома ловить нечего, поэтому отдельно с мужем живёт.

– Это правда, что тебя негры сделали…

– Откуда знаешь?

– Егор сказал, что избили.

– Не правда. Это не самое страшное. Их Франсиско нанял. Я в суд подала, наняла адвоката, старого, чёрного, с бородой. Он дело замял, договорился со всеми, Франсиско откупился.

– От суда, что ли?

– Что ты, суд у них неподкупный. От меня откупился, в суде мировую подписали с его адвокатом и сразу развод. Это не беда, страшно мне другое, не справилась, Америку не потянула, морально там тяжело, набаловал ты меня терпимостью бесконечной. Добрый ты человек, я это там поняла, прости меня.

– Я зла не держу, мне что, фокусы твои – по барабану.

Голда долго перебирала еду и посуду на столе, старалась организовать порядок. Артём почувствовал, что за год жена постарела на два, может, на три года и душевно отяжелела, как солдат, вернувшийся с войны. Она достала вейп, раньше не курила.

– Вот есть у меня для тебя предложение. Надо было сразу так сделать, но я хотела, как лучше. Для тебя, Тёма, старалась, хотела эту квартиру тебе насовсем оставить, чтобы жениться мог, но не вышло, не справилась. Давай так, разумно поступим. Есть квартира, гараж и машина. По закону тебе треть имущества положена. Так?

– Так.

– Я родителей хочу здесь поселить, а тебе