При дворе Медичи - Карл Берков

Фьоретта, быстро обернувшись, бросилась в объятия мужу.

– Но я влюбилась в тебя, и ты мне больше нравился! – воскликнула она, горячо целуя его.

Джулиано терпел ее ласки, не отвечая на них, но уже не сердился на жену. Его чувство к ней было глубже, чем ее расчетливая любовь. Он любил ее, несмотря на бесчисленные недостатки, которые открывал в ней. Он постоянно повторял себе, что должен относиться снисходительно к ней и что пороки ее происходят от недостатка образования.

Она была настоящее дитя природы. Чего же можно было требовать от нее?

– Когда поведешь ты меня к своим? – ласково спросила она после паузы.

Джулиано тихонько отстранил ее от себя.

– Надо еще потерпеть.

– Ах, у меня нет терпения, никогда не было! – крикнула она, топая ногой по персидскому ковру.

– Ты разве не говорила, что боишься мести Франческо, когда он узнает о твоей измене? – заметил Джулиано.

– Франческо далеко. Кто знает, когда он вернется?

– Ты так легко, Фьоретта, относишься к вещам, которые часто гнетут меня воспоминанием о моей вине.

– Значит, это ты боишься его, а не я.

– Я не боюсь. То, что я чувствую к Франческо, это не страх, а нечто другое, и оно настолько сильно, что я со стыдом и раскаянием думаю о друге.

Молодая женщина напевала какую-то песенку; волнение мужа было непонятно ей. Франческо, может быть, давно уже выбрал другую невесту так же, как она нашла другого мужа. Джулиано не пытался объяснить ей то, что удручало его, поскольку убедился, что невозможно объяснить ей свои чувства, для понимания которых у нее недоставало чуткости и желания.

– Чем ты займешься сегодня, когда меня не будет? – спросил он, резко меняя разговор.

– Буду смотреть в окно на прохожих и разговаривать с матерью.

Джиневра, как и следовало ожидать, поселилась с дочерью в ее роскошном доме, и Джулиано вынужденно покорился, хотя это было ему не очень по душе.

– Ты бы занялась чем-нибудь, – продолжал Джулиано. – Моя мать, мои сестры и Кларисса не стыдятся даже теперь учиться чему-нибудь.

– Я ничему не хочу учиться, – ответила молодая женщина, растягиваясь на шелковых подушках кушетки.

– Так приобрети принадлежности для вышивки вроде тех, которыми пользуются мои родственницы. Они говорят, что вышивание доставляет им удовольствие. И достигли в этом деле большого искусства.

– Не хвали мне беспрестанно прилежание и таланты твоих знатных дам. Ну да, я создана иначе, чем они, и не работаю, когда мне не надо трудиться из-за куска хлеба. Я и раньше неохотно делала это.

– Но если ты хочешь занять место среди тех благородных дам, которым завидуешь, ты должна стараться подражать им. Одна красота не доставит тебе того положения, которое должна занять жена Медичи, служа образцом добродетели всем остальным, как делали моя мать и донна Контессина, жена моего деда[36].

Муж был прав – Фьоретта сознавала это. Но ведь не обязанности, исполняемые женами Медичи, возбуждали в ней зависть к их положению.

Молодые супруги расстались в мрачном настроении; Фьоретта не сделала попытки удержать мужа. Ему же надо было присутствовать на празднестве, даваемом Лоренцо иностранным послам, и хотя до начала его оставалось еще несколько часов, он воспользовался предлогом, чтобы скорее уйти от Фьоретты. Он чувствовал потребность остаться одному, прежде чем явиться в общество, – стряхнуть тяжелые впечатления, часто остающиеся теперь после посещений красавицы жены.

XXI

Быстро проходя залу родительского дворца, Джулиано встретил мать, возвращавшуюся с прогулки.

– Куда ты так спешишь, сын мой? – спросила она. – Я теперь так редко вижу тебя, что должна ценить счастливый случай, столкнувший меня с тобой. Проводи меня в мои покои, если ты свободен.

Джулиано не рад был этой встрече, но он поборол себя.

– Я к вашим услугам, матушка, – сказал он, подавая руку, чтобы помочь матери подняться по лестнице.

Краткость ответа не ускользнула от донны Лукреции; она пристально взглянула на сына.

– Если тебе предстоит что-нибудь более веселое или важное, то не стесняйся, – ласково сказала она.

– Нет, матушка, ничего более веселого и важного, как быть с вами, – ответил он, отворяя дверь в ее апартаменты.

Мать радостно улыбнулась.

– Я из эгоизма зову тебя к себе, – весело сказала она. – Я не могла дождаться подходящей минуты, чтобы отдать приготовленный тебе подарок и увидеть твою радость, как я надеюсь. Ты недавно выразил желание иметь такую шкатулку, какая у Лоренцо для важных писем. Посмотри сюда, я заказала ее по рисунку художника Гиберти[37] и сегодня утром принесли ее от золотых дел мастера.

Донна Лукреция показала драгоценную шкатулку из слоновой кости с артистически исполненными аллегорическими фигурами из золота и серебра, на крышке которой находились портреты родителей Джулиано в оправе из драгоценных камней.

– Я думала, что подарок покажется тебе дороже, если будет напоминать о тех, кто раньше всех и, может быть, больше всех любил тебя, – продолжала она с умилением. – Портреты работы Сандро Боттичелли. Мне кажется, они похожи на оригинал.

Джулиано, с восхищением рассматривавший подарок, наклонился к матери и с благодарностью поцеловал ее руку.

– О, дорогая мама, как изобретательна ваша любовь на доставление мне удовольствий! – с чувством произнес он.

– Мы все принимали участие в подарке, – продолжала донна Лукреция. – Клариссе пришла в голову счастливая мысль поместить на ней наши портреты, Лоренцо давал указания Гиберти, какие мифологические фигуры выбрать символами твоей блестящей будущности. Сестры дали из своих диадем по нескольку драгоценных камней для оправы. Ты, как видишь, все еще самое избалованное дитя в нашей семье, которому надо только выразить желание, чтобы оно исполнилось, и, может быть, лучше, чем ты предполагал.

– Вы осыпаете меня милостями, а я чувствую себя неспособным вознаградить вас за них.

– Нет, дитя мое. Что доставлял ты нам, кроме радости? И разве ты не тот же, что был раньше? Разве я не права, когда, глядя на тебя и Лоренцо, называю себя самой счастливой из матерей?

Джулиано уклонился от взгляда матери.

– А если я, против ожидания, причиню вам горе и разочарование, вместо радости, которой вы ожидаете, будете ли вы и тогда гордиться мною? – спросил юноша, грустно улыбаясь.

Лукреция недоверчиво покачала головой.

– Ты? Причинишь горе и разочарование? – смущенно повторила она. – Чем же, Джулиано? Есть ли что-нибудь на свете, чего бы я не простила тебе, чего бы не поняла, если бы ты мне доверился? Если что-нибудь огорчает тебя, то зачем ты скрываешь это от