При дворе Медичи - Карл Берков

Джулиано опустился на колени перед матерью.

– Я хочу признаться тебе, мама, – заговорил он, переходя в волнении от формального обращения к сердечному «ты». – Хочу признаться, как в детские годы, когда боязнь отцовского гнева заставляла меня искать у тебя защиты. Упрекай меня, как я того заслуживаю, брани за мой поступок, но будь тем, чем всегда была для меня, – божеством, на суд которого я отдаю все свои прегрешения и ошибки и которое может простить меня, хоть и осуждает за мою вину.

Донна Лукреция с беспокойством взглянула на сына.

– Джулиано, мой дорогой мальчик, неужели так серьезно то, что ты сделал?

– Выслушай меня, мама, – попросил он, – потому что я не в силах больше скрывать свою тайну. Выслушай и суди так, как велит твое сердце.

И, положив голову на колени матери, как делал ребенком, когда нашалит, Джулиано вкратце взволнованно рассказал историю своей любви к невесте друга, закончившуюся тайным браком. Донна Лукреция страшно побледнела при его признании. Рука, которую она положила на голову сына, задрожала. Когда он окончил свою исповедь, водворилось долгое молчание, но мать первая овладела собою.

– Ты ждешь от меня упреков, – начала она наконец. – Если бы я поддалась ужасу, который вызывает во мне твое признание, я стала бы упрекать тебя. Но не в моих правилах упрекать за то, что совершилось бесповоротно. Упреки в таком случае могут только ухудшить положение, прибавляя к собственным укорам совести еще и горечь от моего недовольства.

Джулиано поднял к матери свое расстроенное лицо.

– Ты сердишься, мама? Я знаю, ты не можешь иначе.

– То, что я чувствую, это не гнев, Джулиано, а скорее тяжелое горе, первое, причиненное тобою. Я уже не говорю о том, что ты заключил союз, который разрушает все надежды на блестящую будущность. Подобная женитьба унижает тебя в глазах твоих родных и не приносит нашему дому ни малейшей выгоды… Однако все это пустое, а вот то, что ты забыл честь, клятву верности, отняв у друга, верившего тебе, невесту, это, Джулиано, для меня гораздо большее горе, чем то, что твоя жена простого звания. Твой поступок убил в моей душе часть чего-то светлого, что было связано с тобой.

– Мама, сжалься! Красота Фьоретты ослепила меня!

– Если бы речь шла о твоем легкомыслии и ослеплении, я снисходительнее отнеслась бы к тебе и ласково приняла бы нежеланную дочь, которую заставила бы себя полюбить, потому что она твоя жена. Но и эта девушка нечестно, неблагодарно нарушила данное слово. Веришь ли ты в счастье, основанное на несправедливости по отношению к другому? Не жди ничего, сын мой, от союза, начавшегося с преступления. Когда пройдет страсть, омрачающая теперь твой рассудок, посмотри, что останется от твоей любви к жене! Обладание ею заглушит ли в тебе голос совести, заменит ли тебе друга, которым ты пожертвовал ради нее? Достаточно ли сильна ее любовь, что ты забыл, что раз в жизни поступил так, как честный человек не может поступить?

Джулиано глубоко вздохнул. Слова матери поразили его.

– Ты очень любишь ту, о которой рассказываешь? – спросила донна Лукреция.

– Люблю, мама, хоть и должен сознаться, что она не вполне соответствует тому идеалу, который я составил себе.

– Этого никогда не бывает при той близости, в которой люди становятся друг к другу; но то, что нам мило и дорого в другом, то, что может надолго удержать нашу любовь, должно быть сильнее того, что мы желали бы изменить. Мы должны терпеливо и снисходительно относиться к ошибкам и слабостям другого, но можем требовать, чтобы тот старался применяться к нашей внутренней и внешней жизни. Если таковы намерения и старания твоей жены, то она постепенно станет к нам ближе, чем стоит теперь. И если она вышла за тебя по чистой любви, а не из расчета, то это легко ей удастся.

– Расчет, матушка… какое грубое слово! А между тем во мне самом поднимается временами мрачное подозрение, что она из-за этого предпочла меня Франческо!

– Из чего ты заключаешь это, дитя мое? Разве ей уже надоела твоя любовь?

– Не любовь, а однообразная жизнь, которую она вынуждена вести, пока наш брак останется в тайне. Она желала бы быть моей открыто признанной женой.

Брови донны Лукреции сдвинулись.

– Это пока немыслимо, Джулиано. Ей еще долго придется покоряться своей судьбе.

– Ты думаешь, нельзя убедить Лоренцо признать мой брак?

– Сомневаюсь. И ни в коем случае не возьму на себя смелость убеждать его. Да и к чему, если это послужит только к удовлетворению честолюбия этой женщины?

– Мама, вы забываете, что она теперь моя жена.

– Я не забываю этого, сын мой, но если она желает только пользоваться внешними почестями, которые может дать ей высокое замужество, то она не такая, как ты ожидал. И пусть время ожидания послужит испытанием и покажет, действительно ли она любит тебя. Убеди ее, что пока об официальном признании вашего брака не может быть и речи, и посмотри, как она перенесет такое разочарование. Только тогда я согласна ходатайствовать за тебя и за нее у Лоренцо, когда увижу, что она достойна положения, которое дала ей несчастная для тебя игра судьбы.

– А ты не решишься увидеть ее? – робко спросил Джулиано. – Мне кажется, на нее благодетельно подействует, если ты взглянешь на нее твоими добрыми глазами.

– Теперь нет, Джулиано, теперь я еще не могу! Я должна свыкнуться с мыслью, что увижу женой сына такое существо, как ты описал. Я постараюсь, чтобы твоя тайна была сохранена, в особенности от Лоренцо, но это все, что я могу сегодня обещать тебе. Ты не сказал мне еще, как думаешь вести себя относительно Франческо, когда тот возвратится.

– Не напоминай мне о нем! – сказал Джулиано, отвертываясь. – Мысль о нем невыносима мне!

– Ты должен, однако, примириться с этой мыслью, чтобы тебя не так огорчило появление твоего бывшего друга. Франческо приедет через несколько дней. Я знаю из разговора с Лоренцо, что ему послано приглашение от синьории.

– Я не могу, не хочу его видеть! – коротко ответил Джулиано.

* * *

Сам Лоренцо ускорил возвращение Франческо Пацци во Флоренцию. По его приказанию совет синьории вызвал Франческо, чтобы выяснить, какие причины побуждали его содействовать почти расстроенной республикой покупке Имолы. Молодой человек был неприятно поражен допросом, но ему легко удалось доказать судьям, что им руководила только надежда на крупные барыши, в которых он нуждался, чтобы покрыть недавние убытки, и что ему немыслимо было отклонить предложение папы,